Бог, Который бежит навстречу
Мы иногда думаем о Боге как о строгом судье с папкой компромата. Но притча о блудном сыне ломает этот стереотип.
Притча о блудном сыне. В ней вся моя надежда на спасение. Остальные притчи не дают мне этой надежды. Таланты я не приумножил, зерна, брошенные на почву моего каменного сердца, всходов не дали, елея мудрых дев я тоже не скопил.
Притча о блудном сыне заставляет сердце плакать от радости: Бог не сидит на троне, ожидая официального прошения о помиловании, – Он срывается с места и бежит навстречу. Он готов отбросить все Свое величие, Свой вселенский статус и первым броситься на шею кающемуся грешнику.
Дьявольский супермаркет
Как так получилось, что мы ушли из Отчего дома? Мы шаг за шагом выбирали «иметь» вместо «быть», бросали Его руку, чтобы потянуться за яркой игрушкой на витрине дьявольского супермаркета. Мы уходили все дальше, когда выбирали сладость греха, строили из песка суеты и гордости свой маленький мир, изолированный от мира Отчего.
Но рано или поздно приходит момент, когда мир, ради которого мы бросили Отца, поворачивается своей истинной мордой – холодным безразличием.
И мы понимаем: мы здесь никому не нужны. Для той системы, в которой мы живем, каждый из нас – лишь ресурс. Как только от нас уже нечего будет взять, нас выбросят на свалку как ненужный хлам. Мир, построенный на потреблении, безразличен к личности. Когда ты перестаешь быть полезным, платежеспособным, ты для мира перестаешь существовать. Наступает смерть при еще живом теле. Ты просто рот, который хочет есть, но даже свиной корм тебе не положен.
Но страшнее голода физического – голод онтологический. Это тоска по смыслу, который нельзя купить. Зачем же я жил? Зачем копил, строил, учился? Чтобы время своей беспощадной кувалдой разбивало все это вдребезги вместе с моим распадающимся телом? Чтобы кто-то чужой потом строил из этого праха свое микросчастье, которое точно так же превратится в прах?
Подзорная труба прокурора
Чем раньше разгорится в сердце тоска по Отчему дому, тем больше шансов успеть туда дойти. Но как только хозяин свиней – дьявол – учует эту нашу решимость, он тотчас начнет нас отговаривать.
Он скажет: «Ты что, дурак? Разве ты не понимаешь, что тебя ждет? Ты думаешь, тебе все это так просто сойдет с рук? Твой Отец все видел. У Него есть большая подзорная труба, из которой Он за тобой все время следил. У Него везде "смотрящие", которые записали каждый твой грех и сшили эти записи в многочисленные тома. Отец посадит тебя в узы вечного мрака, и твои страдания будут бесконечны. Так что хоть тут поживи в свое удовольствие, еще успеешь занять свое место в аду».
Запах дома
Но когда свиньи осточертели так, что сама смерть стала желанной, сын все-таки решился пойти. Может быть, потому что помнил руки Отца, которые пахли домом. Может быть, потому что ему часто снилось, как когда-то в далеком детстве Отец подбрасывал его вверх, ловил, и они вместе весело смеялись. Как бы там ни было, сын решился идти.
По дороге он готовил речь. Репетировал, чтобы не сбиться и успеть все сказать до того, как ему засунут в рот кляп и наденут наручники. Сначала сын хотел как-то объяснить, почему ушел, кто его подтолкнул, как получилось, что так сложились обстоятельства. Но потом понял, что не успеет все это проговорить, и решил быть максимально кратким: «Я недостоин называться сыном Твоим, прими меня как одного из наемников Твоих».
Сын еще долго слышал сзади, за своей спиной, адский хохот. Эхом вдогонку летел крик: «Дурак, там тебя ждет тьма и скрежет зубов!» Но он шел. Лучше тьма, чем жизнь в этой проклятой стране.
Тишина встречи
Подходя на дрожащих от страха ногах к границам владений Отца, он увидел, как Тот бежит ему навстречу. Сын сжался от страха, зажмурил глаза, ожидая, когда кулаки Отца начнут беспощадно избивать его изуродованное грехом лицо. Он начал было дрожащим голосом лепетать о том, что «недостоин называться», как неожиданно ощутил себя в теплых объятиях Отца… Наступила тишина…. Все замерло.
Запахло молоком, медом, пьянящим ароматом сирени. Где-то рядом завел свою трель соловей. Откуда ни возьмись пришла мурлыкающая кошка и стала ласкаться у ног. Сын и Отец стояли и плакали, обнимая друг друга. Сын попробовал было еще раз сказать заученную фразу, но Отец положил ладонь на его уста, вытирая слезы. В Его взгляде не было ни тени укора, только глубокое сострадание и тихая радость. Сын вернулся. И лишь спустя время, когда слезы высохли, Отец тихо произнес: «Сынок, если бы ты знал, как долго Я тебя ждал».
В объятиях Отца утонуло прошлое. Осталась только Его бесконечная, непостижимая, безграничная, всепрощающая и всепоглощающая любовь.
В огне этой любви сгорели все грехи, вся накопившаяся за годы разлуки грязь. Ее огонь проник в самые глубины сердца, в его потаенные уголки, где сын прятал свои самые постыдные дела.
Теперь там не болит. Исчезло зловоние свинарника. Сын в объятиях Отца стал пахнуть свежим хлебом и летним дождем: запах жизни, которая никогда не закончится. А что было до этого? Кошмарный сон, неправда, наваждение.
Уязвимый Бог
Любящий Отец из этой причти и есть Тот Бог, Которого я любил и искал всю свою жизнь. Это Отец, в доме Которого осталось жить мое детство. Там солнечный свет, звездное небо, запах сена и полевых цветов. В этом доме я когда-то ходил босыми ногами по утренней росе, весело мчался с горки на велосипеде. Это дом, в который я хочу вернуться. Там живет Бог, по Которому я очень скучаю.
И Он совсем не похож на того деспотичного судью, которого рисует дьявол. Это любящий Отец, Который стоит на дороге и всматривается в горизонт, надеясь увидеть силуэт сына.
Это уязвимый Бог, раненый нашим уходом. Это Бог, в объятиях Которого хочется утонуть. Он не хочет нашего рабства. Ему не нужен наш страх. Он хочет нашей взаимности. Он готов бежать к нам навстречу, нарушая все законы Божественного приличия.
Царские дети
С нами случилось страшное: мы забыли, что каждый из нас – царский сын и царская дочь. Как бы мы ни хотели быть Божьими рабами или наемниками, наш Отец на это никогда не согласится. Он всегда будет видеть в нас Своих детей, и на меньшее Он не согласен.
Мы – царские дети. Мы не тождественны своим грехам и падениям. Мой грех и мое свинство – это не мое «я».
Нас ждут дома. Не для того, чтобы сделать подсчет наших грехов и вынести судебный вердикт, а для того, чтобы надеть на нас перстень и царские одежды.
Отец наш ждет… Он смотрит на нас в улыбке ребенка, в зареве заката, в россыпи звездного неба. Он стучится к нам в окно капельками дождя, напоминает о себе пением птиц, шумом моря и ароматом яблок. Он ждет и готов ждать нас хоть целую вечность, лишь бы мы очнулись от пьяного угара, в котором проходит наша жизнь, и вернулись наконец домой.
