Парадокс Голгофы: почему Бог выбрал боль
О том, как Бесстрастный стал со-страдающим, почему Бог не «спасает сверху» и как яд страданий превращается в лекарство любви.
Крест — самая глубокая точка мистического богословия. Главный парадокс Креста сформулирован еще Кириллом Александрийским: «Бесстрастный страдает». Бог по Своей природе (сущности) абсолютно самодостаточен, Он — полнота, в которой нет нужды, боли или изменения. Но на Кресте происходит немыслимое: Второе Лицо Святой Троицы в единстве двух природ, божественной и человеческой, приобретает опыт смерти. Крест — это момент, когда смерть «проглатывает» Бога и сама же от этого получает смертельное отравление.
Бог в партере человеческой боли
Но для нас с вами Крест — это еще и зеркало, в котором «отражается» «характер» Бога. Крест разбивает идолы наших представлений о Боге как о бесстрастном Верховном судье, который управляет нами через небесную канцелярию, спуская сверху вниз указы и запреты. Ему есть до нас дело. Наши нервные окончания стали опытом Его страданий.
Бог не смотрит на то, что с нами происходит, из VIP–ложи вечности. Он прыгает в партер, где нас бьют, для того чтобы подставить за нас Свою спину. Бог прыгает в бездну, куда упал человек, для того чтобы эта бездна стала Его ладонью. Его бесстрастие превращается в со–страдание. Он остается неподвластным греху, но становится абсолютно подвластным нашей боли.
Боль — это место, где любящий Бог назначил нам свидание.
Наше страдание со времен Голгофы стало единственной валютой обмена временного на вечное. Для того чтобы быть по–настоящему единым с человеком, Бог входит в нашу боль. Не испытав боли, Он так и остался бы внешним наблюдателем человеческой трагедии. Любовь по определению делает любящего уязвимым. Если Бог любит, Он позволяет боли мира «ранить» Себя.
Он там, где Его нет
Пройдя через черную дыру смерти, Бог освятил ее Своим присутствием. Самое страшное и темное место этой дыры — богооставленность. «Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?» Теперь Бог есть даже там, где Его нет (простите за антиномию). Бог присутствует в аду, сойдя в его самые страшные глубины Своей душой Богочеловека. Он также освятил Своим присутствием серые мучительные туманы депрессии в Гефсиманском саду. Он теперь знает не только что такое физические пытки, но и что такое боль от предательства, неблагодарности, подлости. Его энергия достигает самых черных уголков бездны человеческого страдания. В эпицентре любой боли мы теперь не одиноки.
В чем же глубина всего этого кенозиса? В том, что Бог не стал уничтожать зло силой.
Он впитал его в Себя на Кресте, превращая яд страданий в лекарство любви. Благодаря тому, что Бог прошел через муку, боль обрела смысл. Теперь любая человеческая слеза «записана» в Божественной памяти не как наблюдение, а как личный опыт Творца. Бог пришел не для того, чтобы объяснить нам страдание или устранить его силой Своего всемогущества. Он пришел, чтобы наполнить его Своим присутствием. Но мы так и не поняли глубины этого присутствия. В чем же оно?
Бог на виселице
Ужасы концлагерей Второй мировой войны поставили перед богословами двадцатого века страшный вопрос. Если Бог всемогущ и не остановил всего этого, то Он — жестокое чудовище. Если же Он хотел бы, но не смог остановить всего этого, то Он — слабак, а не Бог. Так богословие любви было похоронено в газовых камерах. «Если есть Бог, — сказал один из узников концлагеря, — то Он должен просить у меня прощения».
Ответ на этот вопрос мы начнем с того, что Голгофа — это место самого большого разочарования в Мессии Его учеников. Там они похоронили все свои надежды. Мы–то думали, что будет триумф, а потерпели сокрушительное поражение. Зло победило. Но мы–то теперь знаем: Голгофа из места «где все потеряно» стала местом «где все только началось».
Но это касается не только Креста Господня, это же можно отнести и к тому кресту, который несем мы с вами. Эли Визель написал страшную автобиографическую книгу под названием «Ночь». В ней он описывает свое переживание казни ребенка в лагере. Он сам тогда был концлагерным ребенком. Когда Эли видел весь ужас этой пытки, то услышал, как кто–то из толпы спросил: «А где же сейчас Бог?» И Визель услышал голос внутри самого себя: «Он здесь — Он висит на этой виселице». Бог был в этом ребенке. Сам писатель так и не понял этого откровения, а нам это важно понять.
Горизонталь Креста
Бог не вламывается в нашу жизнь сверху как супергерой, потому что Он со времен Голгофы уже внизу, внутри каждого страдающего существа. Христианские тайнозрители видели, что в Небесной скинии, по образу которой была построена скиния земная, Христос и сейчас висит на Кресте. Он будет там страдать до конца времен, пока люди грешат, пока льется невинная кровь, пока на земле есть страдания.
Бог эти страдания разделяет вместе с нами. И каждый человеческий грех, который был, есть и будет, — это боль Христа.
Горизонталь Креста простирается от начала времен, от убийства Каином Авеля, и до самого конца мира. Бог впитывает в Себя всю боль этого мира и разделяет ее с нами. Бог это совершает только по любви к нам. Сила Божия не в насилии над историей, а в бесконечном сострадании, которое в итоге побеждает зло, лишая его последнего слова.
Для нас таинство этого сострадания в том, что как раз в нем и заключается тайна нашего спасения. На Кресте в Своих страданиях Бог максимально приблизился к человечеству. И теперь человек в своих неизбежных страданиях получил возможность максимально приблизиться к Богу. Так Крест Христов и крест нашей жизни наложились друг на друга. Теперь это один и тот же крест. И он стал тем местом, где мы можем встретиться с Богом и войти в Его объятия. Крест — это то перо, та ручка, которой Бог подписал с нами Новый Завет.
Практика крестоношения
Что это дает нам в практическом плане? Понимание важности нашего крестоношения. Проходя через крест нашей жизни, мы очищаемся от эгоизма и учимся любить Бога ради Него Самого, а не ради Его даров. Страдания Христа продолжаются в теле человечества. И мы, принимая свою боль, становимся соучастниками страданий Христа и, таким образом, становимся соучастниками Его Воскресения.
Страдание — это место, где Бог касается души. Это как гвоздь, вбитый в центр души: чем глубже он заходит, тем теснее связь с Вечностью. Наш крест — это соработничество с Богом. Боль становится нашей литургией.
Почему же это — Любовь? Потому что любовь в своей высшей точке хочет полного отождествления. Бог отождествил Себя с нами в Гефсимании (принял нашу тьму). Мы отождествляем себя с Богом в нашей личной гефсимании (принимаем Его свет через боль). В этом «страшном обмене» и происходит спасение. Бог очеловечивается до самой смерти, чтобы человек обожился до самой вечности.
Бог не отменяет зло Своим указом, Он входит внутрь системы, становясь частью этого механизма. Бог — это врач, который не выписывает из чистого кабинета рецепт против вируса. Он вводит вирус внутрь Себя, чтобы в Его собственной Крови выработались антитела. И только после этого дает Свою Кровь для переливания больным.
О, счастливая вина
А можно было бы как–то иначе, проще, чтобы без боли…? Я думаю, что нельзя. В западной пасхальной литургии есть такая странная фраза: «О, счастливая вина, заслужившая столь великого Искупителя!». Мир, который прошел через падение, боль и Божественное сострадание, «богаче» и «красивее», чем мир, который никогда не знал горя. Любовь, которая прошла боль и страдания, которая умерла и воскресла, имеет другой «вкус», чем любовь, которая никогда не подвергалась испытанию.
Именно в своем умалении и страданиях человек становится максимально похожим на Бога.
Высший смысл страданий во всей полноте остается нам недоступным. Но мы знаем точно, что Бог нас ведет через «темную ночь» не для того, чтобы мучить, а чтобы расширить объем души, который в обычном состоянии «забит» эгоизмом. Если в мире есть страдание, то в нем должен быть и смысл, иначе само существование — ошибка. А этим смыслом является не абстрактная формула, а Личность. Бог не просто «объяснил» нам смысл боли издалека, Он Сам «инвестировал» Себя в человеческое страдание. Теперь любая наша боль — это часть Его личной истории.
