Как Глинская пустынь ушла в горы
Июль 1961 года. Чиновники вешают на петли пудовый замок, а старцы с небольшими чемоданами уходят по пыльной дороге.
Летом 1961 года у ворот Глинской пустыни было необычно много машин –казенных «Волг» и милицейских «газиков». Из салонов выходили люди в серых костюмах. У них были папки, печати и четкое задание: монастыря здесь больше быть не должно. На его месте решено было открыть психоневрологический интернат. В планах значились койко–места, графики обходов и хозяйственные отчеты. Все было предельно рационально и понятно.
На монастырском дворе в это время стояла тишина. Монахи не устраивали митингов и не преграждали дорогу технике. Они просто выносили свои вещи. У каждого – по одному чемоданчику или старому саквояжу. Внутри – пара сменного белья, молитвослов, ложка, может быть, пара книг. Все имущество, накопленное за десятки лет, весило не больше десяти килограммов.
Чиновники деловито осматривали корпуса, прикидывая, где лучше поставить кровати для пациентов, а где обустроить столовую. Со стороны это выглядело как обычная ликвидация устаревшего учреждения. Завхоз интерната уже примерял ключи к дверям трапезной. В какой–то момент за спинами уходящих старцев щелкнул тяжелый амбарный замок. В тот полдень в официальных отчетах Глинская пустынь перестала существовать.
Глина, кирпич и тифозные бараки
Чтобы понять, почему эти люди были такими спокойными, нужно заглянуть на сорок лет глубже. В 1922 году обитель закрывали в первый раз, и тогда все было гораздо грубее. Монастырь не просто опечатывали – его разбирали. Сохранились рассказы о том, как кирпич из монастырских стен, который еще хранил тепло рук мастеров XVIII века, методично выковыривали и увозили на подводах. Им мостили разъезженные дороги, из него строили фундаменты для колхозных свинарников.
Это был символический акт стирания памяти: превратить намоленный камень в опору для хлева.
Старцев тогда ждал долгий путь. Колыма, сибирские лесоповалы, сухие степи Казахстана. Следователи, оформлявшие документы на этапы, были уверены, что на этом все закончится. Что человек в ватнике, после десяти лет чистки выгребных ям или работы в тифозном бараке, просто растворится в лагерной пыли. Духовная традиция должна была оборваться.
Схиархимандрит Андроник (Лукаш) в одном из таких лагерей работал санитаром. Его отправили туда, куда не заходили даже конвоиры – в барак для умирающих от тифа. Он стирал их белье, менял повязки, выносил ведра. Он жил в постоянном присутствии смерти, в тяжелом запахе болезни. Именно там, в этой предельной оставленности, ковалось то, что позже паломники назовут «глинским духом». Когда в 1942 году – больше из военного прагматизма властей – монастырь разрешили открыть, эти люди вернулись. Они шли в родную обитель людьми, которые видели дно жизни и не потеряли там мира в душе. Те девятнадцать лет, что монастырь простоял открытым до хрущевской оттепели, он был местом, куда за ответами на духовные вопросы ехали со всей страны.
Кавказский маршрут и шепот в темноте
Когда в 1961–м замок на воротах Глинской пустыни защелкнулся снова, для братии это не стало катастрофой. Часть монахов приняла Грузинская Православная Церковь. Патриарх Ефрем II, сам прошедший через сталинские тюрьмы, понимал ценность этих святых людей.
Схиархимандрит Зиновий (Мажуга) обосновался в Тбилиси. Со временем он стал митрополитом Тетри–Цкаройским. Часть глинских монахов ушла высоко в горы Абхазии. Они ушли не были благоустроенные скиты, а в пещеры, землянки и заброшенные хижины в таких районах, куда патрули добирались крайне редко.
Там, в сырости кавказских гор, под свист ветра, продолжал жить строгий глинский устав. У них не было богослужебных книг – они знали все службы наизусть. В полной темноте или при свете огарка свечи они совершали суточный круг молитвы, не пропуская ни одного возгласа. За ними охотились как за «тунеядцами» и нарушителями паспортного режима, их отлавливали в лесах, но они продолжали свое дело. Традиция передавалась буквально из уст в уста, через живое общение старцев и их учеников.
Эти ученики – часто тайные монахи, работавшие врачами, инженерами или учителями, – сохраняли ту же манеру речи, ту же глубину внимания к собеседнику. Это была истинная духовная преемственность.
Наследие глинских старцев
Сегодня Глинская пустынь снова принимает паломников. В 1990–е монастырь вернули Церкви, стены побелили, купола заново позолотили. Но когда стоишь на монастырском дворе, в памяти всплывает не нынешний блеск, а те самые чемоданы образца 1961 года.
Подлинная ценность Глинской истории – в том достоинстве, с которым уходили в неизвестность те старики.
Они не оглядывались на захлопнутые ворота. Они знали то, что мы сегодня часто упускаем в погоне за внешним признанием: жизнь духа начинается там, где заканчиваются гарантии безопасности.
Сохранились воспоминания о том, как глинские монахи вели себя в лагерях. Говорят, они часто плакали по ночам. И самое удивительное – они плакали не о своем освобождении. Они плакали о своих надзирателях, о конвоирах, о тех самых следователях, которые подписывали им приговоры. Они видели в них не врагов, а бесконечно несчастных, заблудившихся людей, которые прямо сейчас губят свои души. Это сострадание к палачу и было тем ресурсом, который позволил им пережить десятилетия гонений.
Глинская пустынь – живое напоминание о том, что настоящая опора человека находится за пределами этого мира.
Когда сегодня кажется, что все привычное рушится, что мир становится агрессивным, стоит просто вспомнить ту дорогу в Сумской области и монахов, уходящих в неизвестность.
Угли под пеплом не гаснут, пока есть хотя бы один человек, готовый хранить огонь в своем сердце. И этот огонь не боится ни замков на воротах, ни бульдозеров. Потому что настоящий монастырь – это невидимое пространство, которое человек строит внутри себя, и в этом строительстве у него нет и не может быть конкурентов. Главное наследие глинских старцев – в этой способности оставаться свободными даже тогда, когда за твоей спиной закрывается дверь.
