Святой с невыносимым характером
Блаженный Иероним Стридонский ругался с друзьями, оскорблял оппонентов и срывался на всех – и этот несносный книжник дал Западу Библию, которую читали тысячу лет.
В вифлеемской пещере, выдолбленной в известняке, старик за низким столом диктует письмо, и стилос писца спешит за его голосом. Письмо уходит в Северную Африку, к молодому и подающему надежды епископу, который посмел усомниться в одном из его библейских толкований. Старик не стесняется в выражениях. «Не лезь по молодости спорить с ветераном Писания», - выговаривает он, и припечатывает оппонента поговоркой: «усталый вол ступает тверже».
Молодого епископа звали Августин. Тот самый блаженный Августин. А старика, отчитавшего его, как зарвавшегося студента, – Иероним Стридонский, который в этой пещере занимался переводом Библии. И характер у него был, мягко говоря, тяжелый.
Человек, с которым было невозможно ужиться
Иероним был вспыльчив и беспощаден в споре. Дружбу он умел рвать насмерть. С Руфином Аквилейским они дружили с молодых лет – вместе учились в Риме, вместе уходили в аскезу. Но едва старые товарищи разошлись в оценке наследия Оригена, Иероним обрушился на бывшего друга с такой яростью и в таких выражениях, что их рукописную перебранку неловко читать и сегодня. Он переходил на личности и подбирал самую уничижительную латынь, какую знал, – а знал он ее блестяще.
С Августином обошлось мягче лишь потому, что тот не поддался на грубость. Молодой епископ Гиппонский осторожно возразил против иеронимова толкования – и получил в ответ раздраженную отповедь старшего духовника, который не желает, чтобы его поучали.
Переписка двух величайших умов эпохи местами читается как поединок, где один бьет наотмашь, а другой с трудом удерживает христианское спокойствие.
Сегодня такому человеку быстро навесили бы ярлык неблагонадежности и отошли подальше. С ним и вправду было тяжело находиться рядом. Но вопрос в другом: откуда в этом несносном книжнике взялось то, что сделало его святым?
Обжигающая пустыня
Чтобы понять гнев блаженного Иеронима, надо вернуться в сирийскую пустыню близ Халкиды, где он провел несколько лет отшельником задолго до Вифлеема.
Письмо к Евстохии он писал уже из личного опыта аскезы, а не из прочитанных книг. Солнце в Палестине жгло так, что кожа, по его собственным словам, почернела «как у эфиопа». Постясь сверх всякой меры, он доходил до того, что иссохшие кости едва держались вместе и стучали о землю, когда его смаривал сон. Соседями подвижника в пустыне были скорпионы и дикие звери, питьем – холодная вода. Не было никакой уютной кельи ученого с черепом на столе, как любили писать Иеронима художники Возрождения.
Поэтому гнев Иеронима не был мелкой обидчивостью склочника – он горел изнутри тем же огнем, что выжег его в пустыне, только обращенным на чужую небрежность в Слове Божием.
Он бросался на еретические высказывания, как сторожевой пес на чужака у ворот: без разбора, яростно и порой не обдуманно. За правду Божию, сохраненную в Священном Писании, он готов был пожертвовать и дружбой, и добрым именем.
Каторга длиной в двадцать лет
До Иеронима латинский Ветхий Завет восходил к греческой Септуагинте, по сути – к переводу с перевода. Иероним замахнулся на немыслимое: сел за иудейский подлинник, который называл «еврейская истина», и годами сверял его, расспрашивая иудейских книжников о текстуальных тонкостях. В еврейском тексте гласные тогда вообще не выписывались – перед переводчиком стоял частокол одних согласных, где одно и то же сочетание букв читается так и эдак, и угадать верное прочтение можно, лишь понимая язык на уровне носителя.
Над этим частоколом он просидел больше двадцати лет. Песок суховея скрипел на зубах и оседал на влажном пергаменте. Чернила пересыхали от зноя прямо на тростниковом пере. Глаза, воспаленные от многочасового чтения при чадящем светильнике, к ночи отказывали. Это была уже аскеза иного рода – страдание над одной-единственной строкой, незаметное со стороны обывателю.
И вот что важно. Пробить эту стену непонимания – чужой алфавит, чужую огласовку, текст без гласных – мог лишь человек одержимый, тот самый, с которым было не ужиться.
Покладистый давно бросил бы эту работу и вернулся к привычной Септуагинте. Несносное упрямство стало тем сверлом, которым Иероним прошел там, где отступали люди уживчивее, чем он.
Расплата пришла сразу. Его вариант перевода Библии многих привел в ярость: верующие держались за старые латинские слова, слышанные с детства, и новые казались им подменой и кощунством. Дело доходило до бунта. В африканском городе Оэе епископ прочел на службе иеронимов перевод Книги пророка Ионы и запнулся на одном слове: вместо привычной «тыквы», под которой укрывался пророк, у Иеронима стоял «плющ». Храм взорвался от гнева. Прихожане кричали, что перевод лжив, обвиняли переводчика в «иудействе», и дело едва не стоило епископу кафедры. Уму непостижимо: один книжник в далекой пещере поменял название одного растения – и за тысячу километров христиане чуть не разнесли из-за этого церковь.
Зато именно этот текст, Вульгата, стал Библией латинского Запада больше чем на тысячу лет.
Пришло время отложить перо
В 410 году в вифлеемскую пещеру долетела весть, которая оглушила вспыльчивого переводчика Писания. Вестготы Алариха взяли Рим. Иероним как раз начинал писать толкование на пророка Иезекииля – и не смог продолжать работу от пережитого стресса.
Он сам описал это оцепенение. Несколько дней, признается он, не мог думать ни о чем, кроме судьбы близких, и не мог раскрыть рта. «В одном городе, – вырвалось у него в предисловии к тому самому толкованию, – погиб целый мир». Среди убитых и пленных были люди, которых он знал и любил. По его собственному рассказу, престарелую Марцеллу солдаты избили, требуя отдать спрятанное золото, которое она давно раздала нищим.
А вскоре к устью вифлеемской пещеры потянулись они – вчерашние римские патриции, оборванные, в пыли, потерявшие все, просящие хлеба. И вспыльчивый старик, только что готовый загрызть оппонента за неверный предлог, отодвинул свиток Иезекииля в сторону. Толковать Писание стало некогда: надо было кормить и давать кров беженцам.
Тот, кто всю жизнь воевал словами, отложил эти слова и взялся за дела.
Стилос лег на стол рядом с недописанной строкой пророка. За стеной, на жаре, стояла очередь голодных, и руки, выводившие самые ядовитые письма того века, ломали для них хлеб. Так Бог призвал на служение не удобного и не покладистого – Он призвал того, с кем было невозможно ужиться. Но именно его руками были накормлены те, кто был оставлен на произвол судьбы.
