Как монахи спасали античность, скрипя зубами и перьями
Платона, Галена и языческую грамматику сквозь руины Рима пронесли монахи – при свете лампы, с обмороженными пальцами, под гул войны за стеной.
Юг Италии, середина VI века. В каменной келье холодно так, что чернила густеют на пере. Над столом висит неугасимая лампа, устроенная хитро: масло подается из скрытого резервуара само, и огонек не гаснет всю ночь. Под этой лампой сидит монах и переписывает не Евангелие, а сочинения Галена – языческого греческого врача, умершего три с лишним века тому назад.
За стенами обители идет война, которой, кажется, не будет конца. Готы и византийцы рвут Италию на части уже второе десятилетие, города переходят из рук в руки, библиотеки горят вместе с кварталами, а с ними горит и бесценное культурное наследие, которое потом человечество назовет античным. И вот посреди этого пожара кто-то строка за строкой спасает рецепты давно умершего доктора. Зачем монахам это было нужно? Неужели им было мало аскезы и богословских размышлений?
Сенатор, сделавший ставку на пергамент
Человека, отдавшего такой приказ инокам, звали Флавий Кассиодор. Бывший первый чиновник при дворе остготского короля – по-нашему, премьер-министр рухнувшего государства. Дослужившись до вершины карьеры и поняв, что империя, которой он служил, не жилец, Кассиодор сделал странный для вельможи выбор. Около 544 года на родовой земле близ Сквиллаче он основал монастырь Виварий и заложил в нем скрипторий – мастерскую переписчиков.
Устройство этой мастерской известно по его же описанию. Кассиодор подробно расписал монахам, как чинить перо, как править ошибки, как держать книгу. Но главное было не в этом. В своих «Наставлениях в науках божественных и светских» он велел переписывать не только Писание, но и языческое наследие – медицинские трактаты Гиппократа и Галена, травники Диоскорида, учебники грамматики и риторики. Для монастыря того времени держать «поганых» авторов на одной полке со священными книгами было неслыханным богохульством.
Логику своего приказа учредитель обители объяснял так: чтобы верно понять Писание, монаху нужно сперва овладеть всем, что умели древние, – языком, историей, врачеванием.
Перо переписчика, говорил Кассиодор, с каждой переписанной строкой Господней наносит рану дьяволу. Он словно видел то, чего не видели воюющие вокруг короли: царство живет десять-двадцать лет, а верно переписанная книга – тысячу.
Улики на полях
Самое честное свидетельство об этой кропотливой и каторжной работе оставлены в заметках на полях – там, где переписчик на минуту переставал быть безымянным и срывался на эмоции.
Таких приписок сохранились сотни. «Очень холодно», «О, моя рука» - это лишь малая толика подобных заметок. «Пергамент волосатый» – значит, он плохо выскоблен, и перо цепляется за ворс. Один писец вывел в конце труда короткую формулу: «три пальца пишут, а трудится все тело». И вправду – все тело писателя расплачивается за эти три пальца, сжавшие перо. Другой, дотянув до последней строки, не выдержал и дописал: «работа закончена, ради Христа, дайте выпить».
Романтизировать тут нечего. Скрипторий - не уютная библиотека с теплым светом. Это была холодная комната, где здоровье медленно стачивалось, а единственной наградой служила та самая последняя строка.
О ней переписчики говорили почти одинаково в разных концах Европы: «как измученному морем моряку дорога гавань, так писцу дорога последняя строка рукописи». Такое сравнение было неспроста – эти люди и впрямь чувствовали себя моряками, которые везут груз сквозь шторм, не зная, дойдет ли он в пункт назначения.
Грамматика под шум весел
А шторм бывал и буквальным. Перенесемся на север и почти на три века вперед.
Есть рукопись, которая хранится сегодня в швейцарском аббатстве Санкт-Галлен под номером Codex 904. Это латинская грамматика римлянина Присциана, переписанная около 845 года в Ирландии и густо испещренная пометками по-ирландски. По ней монахи учили латынь – тот самый язык, на котором держалась вся ученость Запада.
И на полях этой грамматики неизвестный ирландский монах записал четыре строчки, совершенно не относящиеся к правописанию. Он радуется буре. Ночью над морем воет злой ветер и треплет седую гриву волн – и монах благодарит этот ветер за то, что в такую погоду свирепые северные язычники не сядут в ладьи и не придут уничтожать обитель.
Интересная ассоциация. Человек разбирает латинскую грамматику, наследие павшего Рима, и одновременно вслушивается в темноту: не скрипнут ли вражеские весла. Перо в руке, а в уме – ничего, кроме надежды на спасительную непогоду.
Монастырь Виварий пережил своего основателя ненадолго – лет на двадцать, не более. После смерти Кассиодора около 580 года библиотека рассеялась по миру, обитель угасла, и литературное предприятие ее создателя провалилось. Но к тому времени копии монашеских книг уже разошлись – в Боббио, основанное ирландцем Колумбаном, в тот же Санкт-Галлен, куда позже доедет и грамматика Присциана. Тексты успели уйти из гибнущего дома Божия раньше, чем сам дом погиб.
Монах, нацарапавший на полях «о, моя рука», не дожил до этого момента и не узнал, чем увенчаются его всенощные мучения за письменным столом. А его остывшая на холоде чернильная строка пережила и готов, и византийцев, и все союзы варварских вождей, донеся нам ценнейшие образцы античной науки, философии и литературы.
