Телеграмма из ссылки: как епископ Лука поставил условия советской власти
Осенью 1941 года в сибирской глуши человек в потертой одежде продиктовал семь строк, которые трудно поддаются обычной логике.
В промерзшем отделении связи, на дешевой бумаге, 64-летний ссыльный диктует текст телеграммы председателю Президиума Верховного Совета СССР. За его спиной — три ссылки, два тюремных срока, годы следствия. Впереди, если откажут, — тот же сибирский холод и то же безвестие.
Текст короткий: «Я, епископ Лука, профессор Войно-Ясенецкий, отбываю ссылку в поселке Большая Мурта Красноярского края. Являясь специалистом по гнойной хирургии, могу оказать помощь воинам в условиях фронта или тыла, там, где будет мне доверено. Прошу ссылку мою прервать и направить в госпиталь. По окончании войны готов вернуться в ссылку. Епископ Лука».
Читая эти строки взгляд упирается в одну фразу: «По окончании войны готов вернуться в ссылку». Святитель не выторговывает реабилитацию. Он просит только операционный стол — и сам, добровольно, обещает вернуться в ссылку после. Зачем?
Почему епископ Лука просил отправить его на войну
— Владыка, у Вас было законное право молчать. Государство сломало Вашу жизнь. Почему Вы вообще написали эту телеграмму?
— Жалость, сострадание — это основные качества любви, - отвечает исповедник.
- В ком есть любовь, в том есть жалость и сострадание, ибо нельзя любить и не сострадать. Из чистой любви истекает милосердие наше, из чистой любви исполняем мы заповеди Христа.
Государство, которое его трижды арестовывало, оставалось для него государством-гонителем — это мнение он не пересматривал никогда. Но солдат в эшелоне из-под Вязьмы не был государством. Это был умирающий ближний с раздробленным суставом, которому нужно было оказывать экстренную помощь.
— Но не казалось ли Вам это уступкой тем, кто вас гнал?
— Лишенный возможности священнослужения, я весь ушел в научную работу и исполняю ее в форме служения Богу, - утверждает святитель Лука.
- Поразительная и совершенно явная помощь Божия в этой работе укрепляет меня в убеждении, что это действительно угодное Богу дело. Книга, которую я готовлю, спасет от страданий, увечий и смерти сотни тысяч больных, ибо по ней тысячи врачей научатся гнойной хирургии.
Это письмо он писал еще в 1937 году, в разгар третьего следствия, работая над вторым изданием «Очерков гнойной хирургии». Скальпель и архиерейский посох были для него не противоречием, а двумя формами одного служения. Государство, лишавшее его то одного, то другого, никогда не могло лишить его обоих служений одновременно.
Гнойная хирургия: работа, от которой бегут
Телеграмму в крайкоме долго не решались отправлять. Она лежала на столе первого секретаря Голубева, обсуждалась с работниками НКВД. Но в октябре 1941 года ссыльного профессора перевели в Красноярск — главным хирургом эвакогоспиталя № 1515 и консультантом всех госпиталей края. При этом формально святитель оставался политссыльным и дважды в неделю обязан был отмечаться в милиции. Жил в сырой холодной комнате. На госпитальной кухне кормить его по инструкции не полагалось, но заботливые санитарки тайком оставляли для него кашу.
В сибирские госпитали привозили самых безнадежных больных: эшелоны с фронта шли неделями, раны за такое время успевали глубоко инфицироваться. Запущенный остеомиелит, гниющие обморожения, открытые переломы с некрозом - со всем этим пришлось столкнуться святому врачу на фронте.
Гнойная хирургия пахнет особым образом — разлагающейся плотью и костями, и этот запах не перебивается никакими антисептиками. Поэтому многие хирурги уходили из этой сферы в другие специализации. Войно-Ясенецкий же выбрал ее добровольно еще до революции. В Красноярске он сам просил привозить к нему с вокзала именно самых тяжелых больных.
— Как Вы держались, оперируя по восемь-девять часов подряд? Это же нечеловеческий темп.
— Приступая к операции, надо помнить не только о брюшной полости, а о всем больном человеке, который, к сожалению, так часто у врачей именуется «случаем», - наставляет святитель Лука.
За второе полугодие 1943 года его руками сделано триста пятьдесят шесть операций: на суставах, черепе, нервные стволах, сосудах, тридцать одна пластическая операция, шестнадцать крупных ампутаций. Молодые хирурги из Воронежа и Ленинграда, эвакуированные в Красноярск, учились у него прямо в госпитальных коридорах. Приехавший с инспекцией профессор Приоров написал в отчете: нигде он не видел таких результатов лечения инфицированных ранений суставов.
Ряса в операционной: что думали об этом сотрудники НКВД
Операционные сестры красноярского госпиталя запомнили одно: перед первым разрезом главный хирург останавливался, поворачивался к иконе, написанной на картоне — она стояла в углу операционной — крестился и молился. Потом брал скальпель. Работал в рясе, с панагией поверх халата. Сотрудники НКВД, приставленные к политссыльному, смотрели на это молча.
— Владыка, Вас не задевало это молчание? Они ведь терпели вас ровно до тех пор, пока вы были им нужны.
— Мне, иерею, голыми руками защищавшему стадо Христово от целой стаи волков и ослабленному в неравной борьбе, в момент наибольшей опасности и изнеможения Господь дал жезл железный, жезл архиерейский и великой благодатью святительской мощно укрепил на дальнейшую борьбу, - спокойно отвечает исповедник.
Он произнес эти слова еще в 1923 году, после первого ареста, в первой своей архиерейской проповеди. Но логика в них заключена та же, что и в красноярской операционной. Власть думала, что использует хирурга. Хирург знал, что теперь он использует власть — как инструмент для выполнения врачебного долга.
— Идите через врата узкие, путем каменистым и тернистым, не боясь страданий, ибо они рождают добро. Страдающий освобождается от зла, - наставляет святой хирург.
Он написал это в проповеди, исходя из собственного опыта. Ссылку святителю закончили еще в 1942-м году, но он продолжал работать в Красноярске до февраля 1944-го. В 1946-м получил Сталинскую премию первой степени в двести тысяч рублей — за «Очерки гнойной хирургии», написанные и переработанные именно в красноярских госпиталях. Сто тридцать тысяч из них немедленно перечислил детям, оставшимся без родителей.
Подпись исповедника
В той судьбоносной телеграмме он подписался так: сначала «епископ Лука» — и только потом «профессор Войно-Ясенецкий». В советском контексте профессорское звание весило несравнимо больше.
Церковный титул в 1941 году был скорее отягчающим обстоятельством. Но святитель поставил его первым — зная, на что идет.
В этом поступке — весь он, священноисповедник Лука (Войно-Ясенецкий). Он не был былинным героем с готовыми ответами на все вопросы. Он был человеком, у которого было совершенно ясное понимание, кто он и зачем стоит у операционного стола в годы войны. И эта непоколебимая сила человеческого достоинства оказалась намного прочнее силы той власти, которая пыталась его уничтожить.
