Серебряные подсвечники: как милосердие становится ценой спасения души
Мы часто воспринимаем прощение как легкий жест. Но сцена из романа Виктора Гюго открывает иную правду: за свободу другого всегда приходится платить своим серебром.
Однажды Достоевский написал в письме нечто неожиданное: «Вопреки мнению всех наших знатоков, "Отверженные" стоят выше "Преступления и наказания"». Признание редкое – ставить чужое произведение выше собственного. Но именно оно говорит о том, что роман Гюго задел в нем что-то, чего слова не вполне описывают.
В центре этого романа – сцена, которая занимает лишь несколько страниц. Но она, пожалуй, важнее всего остального.
Тяжесть серебра и накипь на сердце
В ночном доме епископа города Динь почти ничего нет. Несколько серебряных приборов и два подсвечника – последнее, что осталось от прежней жизни. Прототип этого епископа, Монсеньор Мириэль, писан с реального лица: диньского ординария де Миоллиса (1753–1843), отдававшего почти все жалование нищим и передавшего собственный дворец под больницу. Когда роман вышел, племянник де Миоллиса опубликовал возмущенное письмо: Гюго «злостно исказил» образ его дяди. Каноник Анжелен, лично присутствовавший при встрече епископа с каторжником, прочел первые главы «Отверженных» и воскликнул: «Это он, это монсеньер Миоллис». Выходит, не исказил.
Человек, который приходит к этому епископу ночью, – Жан Вальжан, каторжник номер 24601. Он получил девятнадцать лет галер за кражу буханки хлеба и попытки побега. Его не пускали на постой нигде. Душа преступника покрыта такой коркой ненависти, которую не пробить ни добрым словом, ни взглядом.
Ночью он крадет серебро, а утром жандармы его ловят. Неопровержимые улики налицо, билет обратно на каторгу – теперь уже навсегда.
И тут происходит то, что логика этого мира объяснить не в состоянии.
Право на святую ложь
«А! Вот и вы! Я рад вас видеть. Но ведь я подарил вам и подсвечники тоже! Они тоже серебряные. Почему же вы не взяли их вместе с ложками?»
Епископ лжет полиции. Богословы до сих пор спорят о нравственной стороне этого поступка. Но здесь речь идет, кажется, не о нарушении заповеди, а о ее исполнении на запредельном уровне – ради спасения человека, уже стоявшего на краю окончательной гибели. Монсеньор Бьенвеню понимает: если Вальжан вернется на каторгу, он превратится в нечто, что уже нельзя будет назвать человеком.
Чтобы спасти его, епископ отдает не только серебро – он жертвует своей безупречной честностью перед законом.
Вальжан стоит, «дрожа всем телом». Он не может выдавить из себя слов благодарности. Понять это нетрудно: удар прощением больнее удара хлыстом. Прощение выжигает в душе ту накипь, которую человек копил девятнадцать лет. Это шоковая терапия любовью.
Покупка души: когда закон бессилен
Затем – самая важная фраза всего романа. Епископ берет Вальжана за плечи: «Жан Вальжан, брат мой! Вы более не принадлежите злу, вы принадлежите добру. Я покупаю у вас вашу душу. Я отымаю ее у черных мыслей и у духа погибели и передаю ее Богу».
Выкуп. Не «прощаю и забываю» – а именно выкуп, уплаченный чем-то подлинным, последним. Без этого «выкупа» не было бы ни господина Мадлена – человека, давшего хлеб сотням рабочих, – ни спасенной Козетты, ни всей цепочки добра, которая разворачивается в оставшихся томах романа.
Гюго оставляет горький комментарий: «Освобождение – это еще не свобода. Каторга заканчивается, но тюрьма остается в душе».
Чтобы разрушить стены этой внутренней тюрьмы, недостаточно просто выпустить человека за ворота. Нужно, чтобы кто-то другой взял на себя его долг.
Святитель Иоанн Златоуст писал о прощении иначе, чем мы привыкли думать: «Кто простил грехи, принес пользу и своей душе, и душе того, кто получил прощение... Преследуя обидевших нас, мы не так уязвляем их души, как прощая их, ибо приводим их этим в смущение и стыд». Прощение в этом понимании – не слабость и не попустительство. Это самое точное оружие, которое есть у человека.
Жавер и Мириэль – это не просто два персонажа. Это два ответа на вопрос: чем держится мир? Один отвечает: законом и справедливостью. Другой – благодатью, которая «несправедлива» с точки зрения земных весов, потому что дает не то, что заслужено, а то, что необходимо для исцеления.
Подсвечники как маяки в тумане ненависти
Константинопольский патриарх Афинагор однажды сказал: «Более всех я любил Виктора Гюго и его роман "Отверженные"; книга, которая рассказала мне тогда о подлинном епископе, о человеке, знавшем о том, что молитва и любовь обязывают...» Патриарх прочел этот роман, судя по всему, еще молодым. И запомнил не батальные сцены, не романтическую линию – а старика с подсвечниками.
Вальжан хранил эти подсвечники всю жизнь. Став богатым мэром, он прятал их в шкафу как самую великую святыню. В самые трудные минуты, когда несправедливость снова ударяла его в лицо, он смотрел на тусклый блеск серебра и вспоминал: он «куплен». За него заплачено.
Когда Вальжан умирал, он указал пальцем на кого-то, видимого только ему. Привратница спросила, не позвать ли священника. «У меня он есть», – ответил он. Гюго добавляет: «быть может, и в самом деле епископ присутствовал при этом расставании с жизнью».
Это напоминание для нас в день Прощеного воскресенья. Готовы ли мы стать «Мириэлями» для тех, кто нас предал или обокрал? Готовы ли отдать свое «серебро» – свое время, свою гордость, свою правоту – чтобы выкупить чью-то душу у духа погибели?
В условиях войны, когда мир ожесточается, когда «отверженных» становится все больше – беженцев, людей с клеймом, тех, чье сердце превратилось в камень от боли, – этот урок Гюго не становится тише. Напротив.
Христианство – это не религия запретов и правил. Это религия безумной, жертвенной любви, которая не боится риска. Монсеньор Бьенвеню рискнул. И этот риск оправдался жизнью одного человека, который потом сохранил жизнь многим другим.
