Анатомия стыда: почему фреска Мазаччо передает боль
Перед нами образ, который разделил историю на «до» и «после». Фреска Мазаччо – это не просто искусство, это зеркало нашей катастрофы.
В полумраке капеллы Бранкаччи, что во флорентийской церкви Санта-Мария-дель-Кармине, взгляд неизбежно замирает на узком простенке слева. Здесь, на высоте человеческих глаз, разворачивается сцена из двух фигур, выходящих из узкой арки ограды рая.
Томмазо ди Джованни ди Симоне Кассаи, вошедший в историю под именем Мазаччо, написал этот шедевр в 1426–1427 годах. Ему было двадцать пять. Через год он умрет в Риме, оставив миру это пронзительное завещание, в котором боли больше, чем во всей предшествующей ему тысячелетней традиции изобразительного искусства.
Тяжесть изгнанной плоти
Гравитация обрушивается на зрителя при первом взгляде на композицию. До Мазаччо фигуры на фресках казались парящими, они едва касались земли носками изящных стоп. Здесь все иначе. Адам и Ева не идут – они вминают свои пятки в выжженную почву.
Художник совершил невероятную для своего времени революцию: он ввел единый источник света.
Длинные, густые тени, которые отбрасывают тела героев, падают в одну сторону. Этот свет делает их физически осязаемыми, почти невыносимо «тяжелыми».
Эта тяжесть ощущается не только как физический вес, но и как груз ответственности. На противоположной стене капеллы сохранилась работа Мазолино да Паникале, старшего коллеги Мазаччо. Там тоже изображены прародители, но в момент искушения. У Мазолино они изящны, их кожа идеальна, позы спокойны, словно они позируют для античного барельефа. У Мазаччо же – то, что назовут экспрессионизмом. Тела деформированы страданием. Напряженные мышцы живота Адама, его ссутуленные, сжатые плечи. Это не атлет на пьедестале. Это человек, у которого подкосились ноги от осознания того, что он натворил.
Два способа быть изгнанником
Глядя на эти две фигуры, становится заметно, как по-разному они переживают позор. Адам закрывает лицо обеими ладонями. Его глаз не видно, но этот интровертный стыд ощутим. Он не хочет видеть ангела, не хочет видеть мир, но прежде всего – он не хочет видеть самого себя. Это стыд совести, которая вдруг осознала масштаб потери. Адам прячется внутри своего горя.
Ева – иная. Ее голова запрокинута, рот широко открыт в беззвучном вое. Искусствоведы называют это «первым криком в истории ренессансного искусства». Это не крик возмущения или протеста, это вой раненого зверя, у которого отняли жизнь. Мазаччо писал лица в последнюю очередь, накладывая краску стремительно, словно в лихорадке, стремясь зафиксировать этот импульс боли, пока он не остыл под кистью. Так за сто лет до него писал только Джотто – его скорбящие ангелы над мертвым Христом в капелле Скровеньи кричали той же болью.
Ева пытается прикрыться. Ее поза – одна рука на груди, другая на паху – почти дословно заимствована художником из античной статуи Венеры Пудики, «Венеры Стыдливой». Но какая огромная разница между греческой богиней и первой женщиной! Мазаччо полностью лишает этот жест эротизма. Для Евы это инстинкт прикрытия раны. Ее стыд носит биологический характер. Она внезапно осознала свою наготу не как эстетику, а как беззащитность и смертность. Она чувствует, что теперь она уязвима для холода, ветра, похоти и смерти.
Ангел, который не толкает
Над головами изгнанников парит ангел в огненно-красном одеянии с мечом в руке. Но заметно: ангел не «выталкивает» их физически. Он не прикасается к ним мечом. Он просто указывает путь вперед.
Изгнание происходит не по внешнему приказу, оно совершается внутри самих героев. Они сами больше не могут находиться в свете благодати, потому что внутри них поселился мрак.
Арка рая изображена Мазаччо почти схематично – узкий проем, за которым пульсирует золотой свет. Перед ними же – пустота. Ни деревьев, ни цветов, ни жизни. Только голая земля и разреженный воздух мира, пораженного энтропией. Грех здесь показан как распад целостности. Адам и Ева больше не одно целое. Он заперт в своем стыде, она – в своем крике. Они идут рядом, плечом к плечу, но каждый из них страдает в абсолютном одиночестве. Это и есть главный плод грехопадения – утрата связи, когда даже общая беда не соединяет, а разделяет.
Ветки ханжества и правда наготы
История этой фрески хранит в себе случай, ставший метафорой человеческого отношения к истине. Примерно в 1670 году по приказу великого герцога Тосканского Козимо III Медичи – правителя, славившегося крайней набожностью и пуританством, – интимные места Адама и Евы были закрашены ветками с листьями. Власти сочли первоначальную правду Мазаччо слишком дерзкой, слишком обнаженной. Почти триста лет люди видели не трагедию духа, а декорацию.
Только при масштабной реставрации 1985–1990 годов фреску очистили, убрав эти «фиговые листки» ханжества. И вновь открылась пугающая анатомическая правда. Мазаччо детально прорисовал кости и ребра, сделав фигуры почти прозрачными в их худобе. Историки отмечают: эта фреска полностью написана самим художником, без участия учеников.
Каждый мазок – его собственная рука, его собственная боль.
Почему художник сделал их лица такими, на первый взгляд, уродливыми? Возможно, потому что грех – это и есть уродство. Это искажение того прекрасного замысла, который Бог вложил в человека. Фреска размером всего 208 на 88 сантиметров – узкий вертикальный простенок – но она вмещает в себя всю космическую катастрофу падения.
Память о рае как спасение
Современная культура всячески пытается отменить стыд. Она настойчиво внушает: «не стыдись своего тела», «не стыдись своих желаний», «все есть норма». Но Мазаччо, этот юноша из XV столетия, напоминает о другом.
Стыд – это не комплекс и не социальный конструкт. Это признак того, что внутри все еще жива память о рае.
Если человек перестал стыдиться греха, он окончательно перестал быть изгнанником и стал частью этой выжженной земли.
Наступление Великого поста всегда возвращает к этой фреске. Изгнание Адама вспоминается не как древняя легенда, а как событие, происходящее здесь и сейчас. Каждый когда-то закрывал лицо руками, как Адам, или кричал от бессилия, как Ева. И этот путь по голой земле – это и есть наша нынешняя жизнь.
Но если этот холод и эта тяжесть все еще ощущаются, значит, память о том, откуда мы пришли, жива. Чтобы когда-нибудь вернуться в золотой свет за аркой, нужно сначала набраться мужества и признать себя изгнанником. Глядя на фреску Мазаччо, можно научиться не отводить глаз от собственной правды, какой бы уродливой она ни казалась. Только через честное осознание своей катастрофы начинается долгий путь домой.
