Объятия Отца: Почему у Бога на картине Рембрандта разные руки
Картина, где у Бога две разные руки. Одна – мужская, другая – женская. Рембрандт умирал, когда писал это. Он знал тайные смыслы своего полотна.
Стоя перед холстом два на два метра нельзя оторвать взгляд от пятки. Грязная, ободранная, покрытая мозолями пятка человека, который только что рухнул на колени. Рембрандт написал ее так, что видны трещины на коже, видна пыль, въевшаяся в складки. Рядом валяется сандалия – стоптанная, с дырой в подошве. Вторая еще на ноге, но держится на честном слове. Этот человек прошел сотни километров. Он шел босиком последние недели, может быть, месяцы. Он дошел. Но во что превратились его ноги – это отдельная история боли.
Картина называется «Возвращение блудного сына». Все знают сюжет: младший сын потребовал наследство, промотал его, вернулся нищим, отец простил. Школьная программа. Но когда стоишь перед этим холстом, школьная программа испаряется. Остается только эта пятка и вопрос: как далеко нужно было уйти, чтобы ноги стерлись до крови?
Рембрандт писал эту картину в 1668-1669 годах, за несколько месяцев до смерти. Ему было шестьдесят три года, он жил в нищете в бедном районе Амстердама, после банкротства и распродажи всего имущества. Он похоронил жену, троих детей, любовницу. Он знал, что такое потерять все и не иметь сил вернуться. Когда он писал эту картину, он не иллюстрировал притчу.
Он писал завещание. Он писал свою надежду на то, что там, за порогом смерти, есть Тот, Кто примет его таким – ободранным, банкротом, с пятками в шрамах.
Кадр первый: затылок, обритый наголо
Поднимаем взгляд выше, на спину сына. Он стоит на коленях, уткнувшись лицом в грудь отца. Мы не видим его глаз. Мы видим только затылок, обритый наголо. Это странная деталь, которую легко пропустить, но она ключевая.
Почему голова обрита? Искусствоведы спорят. Одни говорят: это знак каторжника или раба – в древности рабам и преступникам брили головы. Он потерял статус свободного человека. Другие говорят: это знак болезни – тиф, который косил нищих в трущобах. Третьи видят здесь символ обнуления: он вернулся младенцем. Голова, обритая наголо, как у новорожденного. Он начинает жизнь заново.
Скорее всего, Рембрандт имел в виду все три версии одновременно. Сын действительно был рабом – он пас свиней, а для еврея это дно дна. Он действительно был болен – нищета всегда приходит с болезнями. Но главное – он действительно вернулся младенцем. Он не может говорить. Он может только рухнуть на колени и позволить себя обнять.
Рембрандт работал в технике, которую называют импасто. Он накладывал краску так густо, что она выступала над поверхностью холста. Он лепил свет пальцами, размазывал его ладонями. К этой картине хочется прикоснуться, провести рукой по затылку сына, почувствовать шершавость краски. Рембрандт писал так, будто знал: зрение обманывает, а осязание – нет. Нужно трогать, чтобы поверить.
Кадр второй: руки, которые не могут быть руками одного человека
Теперь посмотрим на руки отца. Отец обнимает сына двумя руками. Левая лежит на правом плече сына. Правая – на левом. Но эти руки не могут принадлежать одному человеку.
Левая рука – широкая, мускулистая, с толстыми пальцами, расставленными широко. Она лежит тяжело, она удерживает, она опирается. Это рука человека, который всю жизнь работал руками. Это рука мужчины, который может поднять бревно или удержать падающего. Пальцы расставлены так, будто отец боится, что сын снова упадет, и он должен его поймать.
Правая рука – утонченная, с длинными тонкими пальцами, которые лежат мягко, почти не касаясь. Пальцы сближены, они не держат, они гладят. Это рука женщины, которая утешает ребенка после кошмара. Это рука матери, которая знает, что прикосновение может быть сильнее любых слов.
Анри Нувен, католический священник и богослов, который написал целую книгу об этой картине, провел перед ней несколько дней в Эрмитаже в 1986 году.
Он заметил эту асимметрию и понял: Рембрандт изобразил Бога не как Отца или Мать, а как Отца и Мать одновременно.
В иврите слово «милосердие» – рахамим – происходит от слова «рехем», что означает «утроба». Божье милосердие – это не суровая справедливость патриарха, это материнская нежность, которая вынашивала тебя девять месяцев и готова вынашивать снова, сколько бы раз ты ни уходил и ни возвращался.
Рембрандт, протестант, воспитанный в традиции, где Бог – это строгий Судия, интуитивно нащупал то, что знали мистики всех времен: Бог больше наших категорий. Он и Отец, который защищает, и Мать, которая ласкает. Левая рука говорит: «Я тебя не отпущу». Правая говорит: «Я тебя утешу». И обе руки говорят: «Ты дома».
Кадр третий: слепота, которая видит больше, чем зрение
Посмотрим на лицо отца. Глаза полузакрыты. Он не смотрит на сына. Он не видит его лохмотьев, его бритой головы, его грязных ног. Он его ощупывает.
Это образ слепого отца, который узнает сына на ощупь. Это отсылка к библейской истории слепого Исаака, который ощупывал Иакова, чтобы узнать, тот ли это сын. Но у Рембрандта слепота отца – не физический недуг. Это богословская метафора.
.jpeg)
Зрение судит. Глаза видят грязь, рубище, стоптанные сандалии. Глаза делают выводы: он пропал, он опозорил семью, он недостоин. Но осязание любит. Руки чувствуют тепло живого тела, бьющееся сердце, дрожь от холода и страха. Руки говорят: он жив, он здесь, он вернулся.
Бог не смотрит на нас. Он нас трогает.
Он не взирает на лица, как написано в Писании, потому что лица обманывают. Красивое лицо может скрывать мертвую душу. Изуродованное лицо может скрывать святость. Бог ощупывает сердце. Он узнает нас не по тому, как мы выглядим, а по тому, какие мы внутри.
Рембрандт написал слепого Бога в эпоху, когда церковь учила, что Бог видит все грехи и записывает их в книгу для Страшного суда. Он написал Бога, который закрывает глаза на грехи, потому что Его руки уже обняли грешника. Это был радикальный жест для XVII века. Это радикальный жест и для XXI века.
Кадр четвертый: тень праведника
Справа от отца и сына стоит еще одна фигура. Старший брат. Он в красном плаще, с посохом в руке, с лицом, похожим на лицо отца. Но его руки сложены в замок. Он не обнимает. Он не касается младшего брата. Он стоит прямо и смотрит сверху вниз.
Это самая страшная фигура на картине. Потому что он считает себя правым. Он действительно остался дома. Он действительно работал, не бунтовал, не требовал наследства. Он правильный сын. Но его руки закрыты.
Отец согнулся над грешником. Праведник стоит прямо. Отец обнимает. Праведник держит посох. Отец слеп к грехам. Праведник видит каждую деталь позора.
Рембрандт показывает трагедию праведности без милосердия. Можно стоять рядом с Богом, на расстоянии вытянутой руки, и быть бесконечно далеким от Него. Можно всю жизнь не согрешить и ни разу не полюбить. Можно быть правым и мертвым одновременно.
В притче Христа старший брат не вошел в дом на пир. Он остался снаружи, в своей правоте и обиде. На картине Рембрандта он стоит на пороге. Он еще может войти. Но для этого ему нужно разжать руки. Ему нужно согнуться. Ему нужно перестать судить и начать обнимать.
Где я на этой картине?
На самом деле все мы изображены на этой картине. Вопрос только в том, кто мы сейчас.
Младший сын на коленях, с ободранными пятками и бритой головой? Тот, кто ушел так далеко, что дорога назад кажется невозможной? Тот, кто боится, что его не примут, потому что он слишком грязный, слишком сломанный, слишком виноватый?
Или старший брат, стоящий в стороне с посохом в руке? Тот, кто никогда не уходил, но и никогда не возвращался? Тот, кто видит грехи других острее, чем свою собственную глухоту сердца.
Рембрандт умер в октябре 1669 года, через несколько месяцев после того, как закончил эту картину. Он умер в нищете, один, в съемной комнате. Его похоронили в безымянной могиле. Но он оставил эти руки. Одну – мужскую, которая держит. Другую – женскую, которая гладит.
Он оставил образ Бога, который не судит по внешности, а обнимает слепо, безоглядно, до боли в своих руках.
Сейчас, когда мир снова кажется местом, из которого хочется сбежать, эти руки говорят то же, что говорили в 1669-м: есть Дом. Ты можешь прийти туда ободранным, босым, с бритой головой и пустыми карманами. Тебя примут. Не потому что ты это заслужил. Потому что у Бога две руки. И обе – обращены к тебе.
Вопрос только в том, готов ли ты рухнуть на колени и позволить себя обнять. Или ты будешь стоять в стороне с посохом в руке, считая, сколько раз брат согрешил, и сколько раз ты был прав.
