Усталость Богослова от столичных интриг
Мы часто думаем, что выгорание – это болезнь нашего суетливого века, порожденная дедлайнами и постоянным стрессом. Нам кажется, будто люди прошлых эпох обладали какой-то железной защитой от уныния. Особенно если речь шла о церковном труде, о защите веры, о высоком епископском служении...
Мы смотрим на иконы, на величественные храмы, на книги отцов – и рисуем в воображении монолитных героев, которые никогда не сомневались, не плакали по ночам от обиды и не хотели бросить все на половине дороги.
Но открываешь страницы церковной истории – и видишь святителя Григория Богослова – человека, который отчаянно бежал от человеческой злобы.
Горячие споры о Боге
Весной конца 70-х годов IV столетия столица Византийской империи была раскалена до предела. Святитель Григорий Нисский едко замечал, что на улицах, рынках и перекрестках каждый вчерашний чернорабочий вдруг возомнил себя профессором богословия, а прислуга, сбежавшая от рабства, поучает прохожих о непостижимости Божественного существа. Все спорят. Все обличают друг друга. И в этот кипящий котел идеологической войны приезжает немощный человек из провинции, чтобы возглавить маленькую общину.
Все крупные храмы города находились под контролем оппозиции. У епископа Григория не было собора с золочеными куполами. Он начал служение в обычной жилой комнате на вилле родственника, переоборудованной под домашнюю церковь. Эту крошечную каморку он назвал «Анастасия», уповая, что здесь начнет подниматься раздавленное православие.
Но его надежды рассыпались в первый же год. В Великую субботу толпа оппонентов ворвалась в храм прямо во время совершения Таинства Крещения. Монахи и разъяренные горожане кидали в епископа камни. Его вели по улицам к местным властям, как преступника. Физическая опасность висела в воздухе каждый день.
Триумф, похожий на взятие города
Шло время. Ситуация менялась, император Феодосий принял сторону православных, и настал день, когда святителя Григория ввели с почетом в величественную Святую Софию. Улицы заполнились бесчисленной толпой. Воины стояли рядами, сдерживая людской напор.
Как сам епископ описывал этот миг триумфа в автобиографической поэме? Он сравнивал торжественное шествие со взятием города неприятелем. Толпа ревела, улицы напоминали осажденный бастион. Даже в момент высшего признания, когда император лично передавал ему ключи от гигантского собора, душа пастыря не знала покоя. Везде царила суета, слезы и вопли. Воздух был пропитан таким напряжением, что казалось – мира здесь не будет никогда.
Этот внутренний надрыв достиг пика на Втором Вселенском Соборе. Интриги за спиной, амбиции делегатов, постоянные закулисные упреки и попытки смещения с кафедры подкосили вселенского учителя окончательно.
Мы мысленно переносимся к нему – уставшему, исхудавшему, сгорбленному под тяжестью епископского омофора.
– Владыка, – обращаемся мы, тихо подходя к нему во время перерыва заседаний Собора, – неужели нельзя было потерпеть ради общего дела? Ведь император на вашей стороне, народ ликует, за спиной победа. Зачем все бросать на пике славы?
Святитель поднимает усталый взгляд, в котором нет ничего, кроме бесконечной боли.
– Какая слава... – отвечает он. – Вы думаете, епископский престол – это утешение? Меня привели сюда не для молитвы, а для растерзания. Вокруг меня говорят о Троице, но в глазах людей я вижу лишь жажду власти. Каждый епископ тянет одеяло на себя, делит кафедры, плетет сети. Я приехал спасать веру от ереси, а попал в паутину человеческой злобы. Разве ради этого Христос шел на крест?
– Но ведь Вы были председателем Собора... Вы могли навести порядок.
– Порядок? – горько улыбается святитель. – На Соборе меня обвиняли в нарушении древних правил, будто я самовольно перешел с одной кафедры на другую. Те же люди, которые вчера кричали «осанна», сегодня требуют моего изгнания. Я устал доказывать очевидное. Я не радовался, когда восходил на престол, и теперь схожу с него добровольно.
«Соборам кланяюсь издали»
В июне 381 года епископ Григорий произносит прощальную речь перед отцами Собора. Это текст человека, который добровольно снимает с себя тяжелое бремя власти. Он говорит собравшимся епископам, что вопрос о его персоне второстепенен. Он просит лишь об одном: помнить его скромные труды ради Святой Троицы.
Он ушел. Вернулся в родной Назианз, а затем уединился в тихом имении Арианз. Больше он не ездил на шумные церковные собрания.
В письмах друзьям он оброняет удивительную фразу: «Соборам и собеседованиям кланяюсь издали с тех пор, как испытал много дурного». Это было его осознанное выстраивание границ ради самосохранения.
Там, вдали от столичного шума, в тишине и немощи, он пишет богословские труды и подробную автобиографию. Оказывается, бегство от церковной суеты было не поражением, а единственным способом остаться верным Христу, не растеряв по дороге любовь. Мы часто боимся признаться себе в том, что устали от бесконечной борьбы. Нам кажется, что оставить пост или выйти из спора – значит проявить слабость. Но иногда высшее проявление мудрости заключается в том, чтобы вовремя уйти туда, где можно наконец услышать голос Бога, не заглушенный криками толпы.
