Христианство начинается там, где отбирают храмы
Когда привычный церковный уют рушится, мы впадаем в отчаяние. Святитель Иоанн Златоуст из ссылки объясняет, почему истинная вера шире стен храма.
Мы сидим на кухоньке глубокой ночью со смартфоном в руках и никак не можем его выключить. Опять пришли новости, что где-то срезали замки на дверях храма, выставили общину на улицу, составили очередные судебные протоколы. Внутри нарастает чувство беззащитности, и мы вдруг понимаем, насколько привыкли к комфорту. Нам казалось, что церковная жизнь – это когда тепло, пахнет хорошим ладаном, поет натренированный хор, а в сейфе настоятеля в сохранности лежат документы о праве собственности. И когда наши храмы отбирают, мы впадаем в оцепенение.
Наставления святителя
В полумраке комнаты развернемся мысленно к тому, кто прошел похожий путь. Перенесемся в пятый век и начнем диалог со святителем Иоанном Златоустом.
– Владыка, нам страшно. Мы теряем свои храмы. Ключи отобрали, людей выгнали на улицу. Куда нам теперь деться? Кажется, Христос оставил нас, раз позволил врагам забрать наши святыни.
Из угла, где теплится лампада, нам слышится хриплый от долгой лихорадки голос константинопольского архипастыря. Он смотрит на нас огромными, ввалившимися глазами и отвечает без тени столичного пафоса:
– Ничто не должно смущать тебя из того, что теперь делается, – негромко произносит святитель Иоанн, и мы узнаем строчки, которые он когда-то слал из глухой ссылки своей скорбящей духовной дочери Олимпиаде. – Я вижу, что свирепствует жестокая буря, подъемлются волны, море вздымается из самой глубины... Но я не отчаиваюсь в надежде на лучшие обстоятельства, помня о Кормчем, Который одним мановением прекращает волнение.
Мы молчим, пораженные этой спокойной силой. Святой отец пишет не из уютной архиерейской резиденции. Его самого в 404-м году конвоиры гнали под палящим солнцем и ледяным ветром в глухой Кукуз, а потом еще дальше – в Команы, где он и почил. У него отобрали кафедру, лишили статуса, его паству преследовали. Но он не поддался панике.
Сырость заброшенных бань вместо блеска мрамора
– Но как молиться не в храме, владыка? – спрашиваем мы, пытаясь нащупать земную опору. – Мы считаем храм своим духовным домом. Если собор заняли чужие люди, где нам искать Литургию? Как жить дальше, если у нас отобрали то, что мы строили годами?
Святитель Иоанн словно присаживается напротив у кухонного стола. В его взгляде читается глубокое понимание нашей слабости.
– Церковь созидается верностью, – мягко напоминает нам великий изгнанник.
Его духовных чад враги презрительно прозвали иоаннитами. Их выставили из великолепной Святой Софии и из всех сияющих мрамором базилик столицы. Они лишились юридического статуса, их объявили вне закона. И они не преклонились перед чиновниками ради сохранения комфорта. Они ушли в термы Констанция – в заброшенные общественные бани.
А когда бани опечатали, они ушли в поля за городские заставы. Стояли в грязи под проливным осенним дождем, пели псалмы под открытым небом, рискуя попасть под облаву императорских солдат. Имперские чиновники крутили пальцем у виска: зачем идти в холодное поле, если в городе стоят официально признанные храмы с одобренными властью епископами? Но чада святителя знали: Христос остается с ними в этом пустынном поле, а не с теми, кто забрал чужие дома для молитвы.
Мы слушаем вселенского учителя, и становится не по себе от осознания собственной изнеженности. Неготовность к лишениям едва не погубила и диаконису Олимпиаду. Она, богатейшая аристократка Византии, вложила все свое огромное состояние в церковные здания, больницы, монастыри. И когда ее общину разгромили, а саму ее таскали по допросам, она провалилась в глубокое уныние.
– Мы чувствуем себя преданными, точно так же, как Олимпиада, – признаемся мы святому. – Зачем Господь попускает этот разгром? Почему Он забирает у нас то, что мы так искренне любим?
Басня о заостренных мечах
Константинопольский архипастырь наклоняется ближе, и свет лампады выхватывает пергаментную бледность его кожи. В его голосе слышна непобедимая свобода человека, у которого земная власть не смогла отобрать главного.
– Одно только страшно, одно только действительно есть бедствие – это грех, – повторяет святой отец свои столичные послания. – Все же остальное – басня: укажешь ли ты на козни, на ненависть, на обман... на лишение имущества, на изгнание, на заостренные мечи.
Действительно, все эти регистрации, права собственности, красивые здания – как картонные декорации в театре. Пока идет мирный спектакль, нам кажется, что нарисованный на холсте замок – настоящий, прочный, вечный. Но когда в зал врывается шторм истории, картон размокает и летит по ветру. Мы остаемся лицом к лицу с бедой.
Бог не слабее наших гонителей. Но Он убирает эти декорации. Это болезненная, но необходимая хирургия. Внешнее благополучие слишком долго питало наше духовное ожирение. Мы больше доверяем благосклонности спонсоров, чем Христу. Мы стали расслабленными.
Мы молчим и не решаемся признать, что наша духовность слишком зависит от бытового комфорта. Мы привыкли к безопасности, одобрению, к уютным приходским чаепитиям. Потеря храма – это как мучительный процесс снятия гипса. Когда сломанная нога срастается, гипс нужно разбить, иначе мышцы усохнут и человек никогда больше не сможет ходить. Внешняя стабильность была таким гипсом. Мы слишком долго опирались на нее, разучившись доверять Богу. Но с утратой удобств Православие не заканчивается, оно только начинается.
– Неужели нам не вернут наши храмы? – с горечью спрашиваем мы с детским желанием жить по-старому. – Неужели эта буря навсегда и нам придется до конца дней молиться по задворкам?
Когда Кормчий отпускает штурвал
Владыка Иоанн смотрит на нас с едва заметной грустью. Он не кормит нас дешевым оптимизмом, которым так любят сыпать диванные проповедники. Он не обещает, что завтра власть одумается, суды вернут имущество и все пойдет как прежде.
– Вы не можете сами управлять обстоятельствами, – произносит святитель Иоанн в духе своих писем к безутешной диаконисе. – Помните Того, Кто стоит у кормила. Он преодолевает бурю не человеческим искусством. Когда волнение достигнет высшей степени и когда у корабельщиков не будет уже никаких средств, тогда Он совершает дивные дела.
Да, не стоит ждать спасения и слепо ждать, что сработают политические рычаги или международные инстанции. Наша задача – остаться верными Христу даже тогда, когда под ногами не останется ни одного квадратного метра церковной собственности. Когда рушатся картонные стены стабильности, рождается подлинная, апостольская Церковь. Ее нельзя опечатать, ее невозможно лишить юридического лица, у нее нельзя отобрать ключи, потому что ее фундамент – любящие сердца.
Мы слушаем великого пастыря, и страх, который еще час назад казался свинцовым, медленно рассеивается. Христианство без декораций пугает неопределенностью, но именно в нем появляется дыхание свободы. Мы не знаем, сколько еще продлится эта буря, как и не знаем ответов на многие вопросы и недоумения. Но мы точно знаем, что Бог в этой битве не проиграет.
Святитель Иоанн Златоуст медленно поднимается, его фигура растворяется в сумерках. Перед тем как окончательно уйти, он произносит фразу, ставшую его последним вздохом в изгнании: «Слава Богу за все!».
За окном все так же шумит встревоженный город, но страх перед потерей внешнего пространства для молитвы ушел. Осталась только хрупкая надежда и доверие Тому, Кто держит штурвал посреди любого шторма.
