Кровавый амфитеатр апостола Павла
Ложный триумфализм коринфской общины разбивается об апостольское откровение. Положение христиан в истории сравнимо с приговоренными к смерти на арене.
В десятое воскресенье после праздника Святой Пятидесятницы за Божественной литургией звучит один из самых парадоксальных текстов Нового Завета. Это отрывок из первого послания святого апостола Павла к Коринфянам (4:9–16).
Коринфская община была невероятно одаренной. В ней бурлили харизматические дары: пророчества, глоссолалия, исцеления. Коринфяне были людьми эллинистической культуры – они ценили изысканную философию, утонченную риторику и внешнюю убедительность. Но за этим блеском скрывалась тяжелейшая духовная патология. Получив дары Святого Духа, коринфские христиане решили, что они уже достигли Царствия Божия, уже обожились и стали духовной аристократией.
Они впали в состояние, которое святоотеческая традиция называет «прелестью», или духовной гордостью. Они начали делить Церковь на партии («я Павлов», «я Аполлосов», «я Кифин»), увлекаясь человеческой мудростью своих проповедников. Более того, на самого Павла – человека внешне невзрачного, косноязычного, постоянно преследуемого и нищего – они начали смотреть свысока.
«Да, Павел принес нам основы веры, – рассуждали коринфяне, – но он слишком прост, слишком архаичен. Мы пошли дальше, мы уже царствуем во Христе».
И вот, на этот ложный триумфализм апостол Павел отвечает духовной иронией, которая актуальна для каждого из нас, когда мы начинаем считать себя «духовно продвинутыми»: «Ибо я думаю, что нам, последним посланникам, Бог судил быть как бы приговоренными к смерти, потому что мы сделались позорищем для мира, для Ангелов и людей» (4:9).
Кровавая арена коринфской гордыни
В синодальном переводе слово «позорище» сегодня воспринимается как позор или стыд. Однако в славянском и, главное, в греческом оригинале здесь стоит слово «театр».
Павел использует страшную, кровавую метафору, понятную любому жителю Римской империи. Он обращается к образу амфитеатра.
В первой половине дня на арене римских цирков происходили гладиаторские бои – это было зрелище профессионалов, у бойцов был шанс выжить, победить и получить славу.
Но в самом конце дня, на исходе зрелища, на арену выводили так называемых бестиариев или ноксиев – осужденных на смерть преступников, лишенных доспехов и оружия. Их отдавали на растерзание диким зверям ради потехи пресыщенной публики. У них не было ни единого шанса. Они были обречены. Павел говорит: «Бог вывел нас, апостолов, как самых последних из этих приговоренных к смерти».
Вдумаемся в этот глубочайший парадокс. Любая религия мира (и искаженное христианство в том числе) ищет триумфа, победы, видимого благоденствия, силы и авторитета. Человек хочет, чтобы его вера делала его сильным в глазах окружающих. Павел же утверждает обратное: подлинное апостольство, подлинное следование за Христом – это позиция приговоренного к смерти на арене истории. Это великая проблема теодицеи (оправдания Бога в вопросе существования зла и страдания праведников).
Почему Бог допускает, чтобы Его лучшие ученики были гонимы, унижены и разбиты? Ответ Павла таков: потому что бытие христианина вынесено за пределы этого мира.
Мир, лежащий во зле, не способен переварить Евангелие, и поэтому подлинное присутствие Бога в истории всегда выглядит как слабость, поражение и «театр смерти». Нас судит мир, на нас смотрят Ангелы, и наша задача – не победить в земном смысле, а остаться верными Христу посреди этого космического амфитеатра.
Отбросы древнего языческого мира
Далее апостол разворачивает серию безжалостных антиномий, противопоставляя иллюзии коринфян и суровую реальность крестоношения: «Мы безумны Христа ради, а вы мудры во Христе; мы немощны, а вы крепки; вы в славе, а мы в бесчестии» (4:10). В этих словах – тончайшая, святая ирония. Павел как бы говорит: «Как же здорово вы устроились! Вы смогли соединить Христа с комфортом, репутацией мудрецов и уважением общества. А мы – те, кто принес вам эту веру, – остаемся безумцами».
Христианство в своей первооснове иррационально для логики «века сего». Позже из этого семени вырастет феномен юродства ради Христа.
Что такое юродство? Это добровольный отказ от человеческого разума и репутации ради того, чтобы обнажить ложь этого мира.
Мудрость мира сего всегда ищет компромисса, выгоды, самосохранения. Мудрость Креста – это готовность отдать все, доверившись Богу там, где, с точки зрения человеческого рассудка, наступает полный крах. Если наша вера не кажется миру хотя бы немного «безумной», если она идеально вписывается в повестку дня светского общества – значит, мы где-то потеряли Распятого Христа и заменили Его удобным идеологическим суррогатом.
Далее Павел сгущает краски до предела, используя слова, которые в приличном античном обществе вообще избегали произносить вслух: «Доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои, и скитаемся, и трудимся, работая своими руками. Злословят нас, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим; мы как сор для мира, как отребье для всех доныне» (4:11–13).
В оригинальном греческом тексте здесь стоят два термина: περικαθαρματα (перикатармата) и περιψημα (перипсема). Перипсема – это грязь, соскобленная с подошв, или смывки с грязной посуды, которые выливают в сточную канаву. Перикатармата – еще более глубокое и жуткое слово.
В языческой Греции так называли «людей–отбросов» (нищих, преступников, тяжелобольных), которых городские власти содержали за общественный счет с одной целью: если на город находил мор, голод или эпидемия, этих людей приносили в жертву языческим богам, чтобы очистить город от скверны. Они были искупительным сором.
Павел берет это маргинальное, унизительное понятие и прилагает его к себе и апостолам: «Мир смотрит на нас как на мусор, как на подлежащие утилизации отбросы, за счет избавления от которых он пытается вернуть себе душевный покой и стабильность».
Настоящая Церковь никогда не будет «уютной» для системы этого мира. Когда Церковь верна Своему Господу, она неизбежно становится объектом ненависти как для тоталитарных систем, так и для секулярного, потребительского общества.
Ее пытаются выставить «отсталой», «лишней», «мусором истории». И трагедия коринфян (и многих из нас) в том, что мы панически боимся этого статуса. Мы хотим быть респектабельными, одобряемыми, влиятельными. Но Павел напоминает: путь Христа – это путь Того, Кто был распят вне врат города, отвергнутый и религиозной, и политической элитой.
Духовные отцы против учителей
Казалось бы, доведя градус обличения до максимума, Павел должен был бы отвергнуть коринфян, поставить на них крест. Но именно здесь происходит удивительный переворот. Тон апостола мгновенно меняется. Из строгого обличителя он превращается в любящего, израненного родителя: «Не к постыжению вашему пишу сие, но вразумляю вас, как возлюбленных детей моих. Ибо, хотя у вас тысячи наставников во Христе, но не много отцов; я родил вас во Христе Иисусе благовествованием. Посему умоляю вас: подражайте мне, как я Христу» (4:14–16).
Здесь Павел вводит важнейшее для православной экклезиологии и аскетики различение между наставником и отцом. В греческом быту «педагогом» назывался раб, которому хозяин поручал водить ребенка в школу, следить за его манерами, наказывать за проступки и проверять заученные правила. Педагог не был родственником, он не любил ребенка родительской любовью, он просто выполнял внешнюю, техническую функцию контроля.
Павел говорит: «У вас в Коринфе могут быть тысячи таких лекторов, блогеров, проповедников и учителей, которые дают вам сухие правила, учат вас красивым речам и работают на свой авторитет. Но они не умирают за вас. У вас мало отцов. А я – родил вас в муках крестных».
Духовное отцовство – это не административная власть и не право повелевать чужой совестью. Это способность взять на себя грехи, немощи, глупость и гордость своих чад, сойти ради них на арену амфитеатра и сгореть там, чтобы они жили.
Именно поэтому Павел имеет право сказать дерзновенные слова: «Подражайте мне, как я Христу». Это не гордость. Он призывает их подражать не его талантам или уму, а его готовности быть распятым ради Христа и ближнего.
Зеркало для современной общины
Апостольское чтение 10-й недели по Пятидесятнице – это зеркало, поставленное перед лицом современной церковной общины. Оно ставит перед каждым из нас ряд предельно честных вопросов, от которых невозможно откупиться внешним благочестием.
Не пытаемся ли мы построить внутри своего сердца или своей приходской жизни такое христианство, которое гарантирует нам статус «мудрых, сильных и славных»? Христианство как клуб психологического комфорта, как способ почувствовать себя «лучше этих грешников вокруг», как этнографический или эстетический щит от пугающей реальности? Если да, то Павел напоминает: такое христианство – иллюзия. Оно рассыпается при первом же серьезном историческом испытании.
Способны ли мы оставаться верными Христу и Его Церкви, когда мир вокруг начинает воспринимать нас как «сор» и «перикатармата»? Когда верность канонической правде, Евангельской чистоте и заповедям Христа требует от нас отказа от аплодисментов этого мира, от политической выгоды или общественного одобрения?
Наш век – это век избытка «наставников». Интернет, социальные сети, книги предлагают нам тысячи учителей, готовых рассказать, «как правильно жить», как молиться, как поститься и кого осуждать. Но мир задыхается от отсутствия отцов – тех, кто способен не судить, не читать нотации с амвона, а сострадать, плакать с плачущими, покрывать грехи любовью и рождать души для вечности через собственную пастырскую жертву.
Святитель Иоанн Златоуст, комментируя этот отрывок, восхищался мужеством Павла, который не побоялся обнажить свои немощи, чтобы спасти учеников от погибельной гордости. Апостол Павел возвращает нас к суровой реальности: сила Божия совершается в немощи. Быть «безумными Христа ради» в безумном мире – это единственный способ сохранить подлинный, Божественный разум. Быть «последними» в земной табели о рангах – это единственный путь стать первыми в Царстве, где царит Распятый и Воскресший Царь Славы.
