Если молитва обледенела – это не ваша вина
Когда каноны давно читаются одними губами, а сердце молчит, как камень, – это еще не отпадение от Бога. У этого холода есть древнее имя, и через него прошел даже пламенный молитвенник.
Глаза скользят по строчкам молитвослова сверху вниз, губы повторяют слова, которые мы знаем с детства, – а ум в это время где-то далеко. Он прокручивает утреннюю сводку или прислушивается, не завоет ли сирена. Дочитали правило, мысленно поставили галочку – и не вспомним потом ни строчки. Знакомо?
Самое тяжелое тут даже не сам холод на молитве, а стыд за него. Мы боимся себе признаться, что давно стоим перед Богом как актеры: вздыхаем где положено, крестимся где положено, а внутри – пустота и холод.
Лед с древним именем
У этого состояния есть точное название. Аскеты называли его окамененным нечувствием. Святитель Иоанн Златоуст знал его так близко, что вписал прошение об избавлении от этого недуга в свою молитву: «Господи, избави мя всякаго неведения и забвения, и малодушия, и окамененнаго нечувствия». Значит, в этот холод христиане проваливались и полторы тысячи лет назад – задолго до мировых войн и современных общественных нестроений.
Спросить об этом тяжелом состоянии хочется у того, кто знал его не из книг. Праведный Иоанн Кронштадтский остался в памяти народной как пламенный пастырь, служивший Литургию со слезами. Его сердце, казалось, горело без перерыва. Тем поразительнее его дневник «Моя жизнь во Христе». Там этот самый молитвенник честно записывал дни, когда стоял у Престола, а сердце было сухим и холодным. Он не судит нас, а поддерживает.
– Отче, Вы знали этот холод изнутри. Мы стоим на молитве, а сердце – камень, губы движутся, внутри пусто. Это уже измена Богу?
Праведный Иоанн отвечает: «Молитву старается лукавый рассыпать, как песчаную насыпь, слова хочет сделать, как сухой песок, без связи, без влаги, то есть без теплоты сердечной». Молитва, по его слову, бывает то «храмина на песце», то «храмина на камне»: на песке строят те, кто молится холодно и рассеянно, – и такая молитва рассыпается сама собой.
Святой не вынес нам приговора, но он назвал виновника нашего расстройства. Это лукавый растаскивает нашу молитву по песчинке и сушит ее, чтобы она осыпалась. У нас просто нагло крадут живительную и скрепляющую влагу благодати.
Оберег вместо Бога
– Но мы и держимся за правило часто от страха. Вычитал канон или Псалтирь – и будто прикрылся щитом: авось ракета не прилетит, авось день пройдет тихо. Молитвослов незаметно стал оберегом. Что с этим делать?
Отец Иоанн отвечает резко: нельзя стоять на молитве «с душевным расслаблением». И напоминает грозные слова Спасителя: «приближаются ко Мне люди сии... сердце же их далече отстоит от Мене».
Вот он, незаметный подлог. Когда мы вычитываем правило только ради безопасности, мы и оказываемся теми, кто чтит Бога устами, а сердцем далеко от Него. Оберег занимает место Бога. Страшно даже не то, что мы устали от войны и привыкли защищаться молитвой, – страшно, что в таком состоянии можно жить годами и не заметить подмены.
– Тогда, может, бросить правило, раз чувств все равно нет? Не насиловать себя?
Святой бросать молитву не велит. «Не допусти, чтобы сердце твое было холодным, особенно во время молитвы», – пишет он.
Это не «перестань молиться», а «не впускай в сердце холод». Каркас правила он не ломает. Ведь когда внутренний стержень подломился, только внешний каркас и держит нас на плаву. Бросить молитву, когда ничего не чувствуешь, – все равно что снять перила на обледеневшей лестнице. Перила не согреют, но и не дадут рухнуть вниз, на лед.
Сила в пустоте
– И все-таки: что говорить Богу, когда внутри по-настоящему пусто? Когда выдавить из себя нечего?
Отец Иоанн утешает: «Господь так милосерд, что не гнушается никогда нашею молитвою, но милосердно приемлет всякую, и несовершенное в ней Сам исправляет, – только бы мы обращались к Нему искренно и не совсем забывали бы Его».
Вот ответ, который снимает камень с груди. Честное «Господи, я ничего к Тебе не чувствую» – это не провал молитвы, а то самое искреннее обращение, которого Господь ждет. Мы приносим Богу свое опустошение, какое оно есть, – а несовершенное Он восполнит Сам. Самое смелое, что может сделать оцепеневший человек, – перестать играть сильного праведника и сказать Творцу правду.
Если собрать все, что сказал святой пастырь, выходит неожиданное. Окоченение на молитве – не клеймо отлучения от Бога. Чаще всего - это след огромной усталости души от горя и тревог нынешних дней. И в этом душевном затмении от важно не забыть Того, к Кому мы однажды пришли и Кого обрели в своей жизни.
А на прощание святой праведник оставляет совет, который помогал ему самому держаться на плаву: «да горит каждый духом своим, работая Господу». В этих словах нет строгого приказа полыхать через силу – только спокойная просьба сберечь последний уголек веры.
Остается, пожалуй, один вопрос. Хватит ли у нас однажды смелости стать перед Богом, ничего не переживая, и тихо выговорить: «Господи, я ничего к Тебе не чувствую» – и поверить, что Видящий нас насквозь слышит даже такой шепот, если мы обращаемся к Нему искренне?
