Афон в нескольких минутах от пробки на Столичном шоссе
В Голосеево есть балка, где замолкают сирены, перестает ловить мобильный и над головой смыкается лес. И до нее – двадцать минут от центра Киева.
Маршрутка привычно дергается в раскаленной тянучке на Столичном шоссе. Кондиционер давно сдался и просто гоняет по салону теплый воздух, кто-то рядом тяжело и раздраженно вздыхает. Ты выходишь на остановке «Китаево», сворачиваешь от оживленной трассы вглубь частного сектора – и сначала вроде бы ничего особенного не происходит. Асфальт как асфальт, пыльные заборы, гул тяжелых машин все еще ощутимо бьет в спину.
Но стоит пройти по старой аллее чуть дальше, миновать каскад прудов, как вековые деревья смыкаются над головой плотным зеленым сводом. Звук трассы отрезает, словно ножом. Буквально за десять минут ты выпадаешь из бешеного, невротичного ритма мегаполиса и проваливаешься в абсолютную тишину.
Выключенный мегаполис
Голосеевский район с его стеклянными высотками, торговыми центрами и непрерывной суетой остался где-то в другой вселенной. Здесь, в Китаевской балке, совершенно другой не только звук, но и сам воздух. Этим воздухом не дышишь, его пьешь, как холодную колодезную воду.
Ты идешь по тропинке, под ногами хрустит ветка, и этот звук здесь кажется громче, чем рев автомобильного мотора за периметром леса. Ты чувствуешь, как спадает мышечное напряжение. Ту самую тревогу, с которой мы все сейчас просыпаемся по утрам и засыпаем глубокой ночью, ты словно снимаешь с плеч и оставляешь на парковке у входа в монастырь. Лес забирает ее без остатка.
Старец, оказавшийся женщиной
Возле северной стены маленькой Свято-Троицкой церкви есть неприметное место, ради которого сюда, собственно, и едут. Под спудом покоятся мощи преподобной Досифеи. Если бы по ее реальной биографии сегодня сняли сериал, кинокритики наверняка бы возмутились, сказав, что сценарист безнадежно перегнул палку и так в жизни не бывает.
Начало XVIII века. Девушка из очень знатной и богатой дворянской семьи Тяпкиных вдруг понимает, что светская жизнь со всеми ее балами и интригами ей абсолютно чужда. Она сбегает из родительского дома. Сама обрезает себе волосы, переодевается в крестьянское мужское платье и уходит скитаться по монастырям.
Годы жесточайшего поста, ночевки под открытым небом, холод и ветер делают свое дело – ее лицо грубеет, голос садится и ломается.
Никто в Лавре даже не подозревает, что худой, изможденный послушник Досифей – это женщина.
В итоге она уходит сюда, на Китай-гору, и почти сорок лет живет в сырой, вырытой в известняке пещере. Как можно было выжить в этом каменном мешке зимой, когда сырость пробирает до костей даже в жарком июле, – загадка, не имеющая медицинского объяснения.
К старцу Досифею шли толпы людей всех сословий. В 1744 году сюда приехала даже императрица Елизавета Петровна. Блестящая государыня, привыкшая к невероятной роскоши дворцов, стояла перед земляной норой, почтительно слушая советы отшельника. Она оставила старцу кошелек, туго набитый золотом, который тот немедленно раздал местным беднякам.
И именно сюда в 1776 году добрался пешком молодой купеческий сын Прохор Мошнин, чтобы спросить, как ему жить дальше. Старец из пещеры благословил его идти подвизаться в далекий Саров. Так из сырой киевской норы вышел человек, которого весь мир позже узнал как преподобного Серафима Саровского.
А невероятная тайна Досифеи раскрылась только после ее смерти. Сохранилось предание, как ее родная сестра, приехавшая в Киев и долго говорившая со старцем через крошечное пещерное оконце, не узнала в нем сбежавшую Дарию. Какая же нужна была нечеловеческая сила воли, чтобы смотреть на родную кровь и не выдать себя ни звуком, ни жестом, чтобы не нарушить обет! Она узнала сестру лишь спустя годы – по посмертному портрету на надгробии.
Псалтирь в непривычном исполнении
В XIX веке этот же лес помнил еще одного поразительного человека – блаженного Феофила, Христа ради юродивого. Картина, которую часто наблюдали киевляне, была совершенно сюрреалистичной: по чинному, губернскому Киеву неспешно едет самодельная разбитая телега. В ней сидит монах, но сидит спиной вперед, свесив ноги. Перед ним – маленький деревянный аналой, на котором лежит открытая Псалтирь.
1.jpeg)
Телегу тащит старый бычок, который сам, без всякого погонщика, наизусть знает дорогу от ворот Киево-Печерской лавры к китаевским прудам. Прохожие останавливаются, кто-то смеется, кто-то крутит пальцем у виска. Церковное начальство, краснея за внешний вид обители, регулярно пытается спрятать странного юродивого куда-нибудь подальше от чужих глаз, чтобы он не смущал приличную и богатую публику.
А он сидит задом наперед, не обращая внимания на летящую из-под колес грязь, читает псалмы и видит будущее на десятилетия вперед. Юродство – это вообще хирургический инструмент, которым святые вскрывают наше лицемерие. В этой лесной балке жесткие правила «причесанного» города просто переставали работать, уступая место совершенно иной логике.
Гора заставляет кланяться
Но главное, зачем люди карабкаются по крутым ступенькам на вершину горы сегодня, – это сами древние пещеры. Спуск туда узкий, темный и неудобный. Если вы хотя бы среднего роста, вам придется сильно нагнуться, а в некоторых местах – сложиться почти пополам. Пещерная гора не пускает людей с гордой офисной осанкой, она заставляет тебя поклониться каждому метру этого пространства.
Идешь по узкому глиняному коридору, прикасаешься к холодным стенам, которые сотни лет назад были выскреблены руками людей, искавших здесь спасения, и чувствуешь масштаб происходящего. Прямо над головой сквозь известняковый свод кое-где пробиваются мощные корни старых деревьев из леса сверху. Над тобой – метры тяжелой, сырой земли.
И здесь окончательно умирает любая связь с внешним миром.
Никаких палочек на экране смартфона, никакого мобильного интернета, ни одного пуш-уведомления. Толстый геологический щит наглухо блокирует любые волны. Тебя принудительно выключили из новостной ленты, жестко выдернули из тревожной информационной матрицы. В этой первозданной темноте остается только дрожащий свет восковой свечи, запах ладана и звук твоего дыхания.
Линия внутренней обороны
Город наступает на эти места безжалостно. Он облепил балку бетонными новостройками, зажал ее в тиски шумных шоссе, попытался задушить выхлопами, но внутрь так и не прорвался.
Когда ты поднимаешься по ступеням из пещеры обратно на свет, город обрушивается на тебя с прежней, неумолимой силой. Очереди, пробки, гудки машин, воющие сирены – все остается на своих местах. Мир снаружи не стал мягче. Но изменился ты сам.
Духовный внук китаевской старицы, Серафим Саровский, сказал великие, очень точные слова: «Стяжи дух мирен, и тысячи вокруг тебя спасутся». В такие глухие места уходят не от презрения или ненависти к людям и не для того, чтобы трусливо спрятаться от жесткой реальности. В такие пещеры спускаются, чтобы накопить тот самый внутренний мир и принести его обратно на улицы. Туда, где люди каждый день буквально задыхаются от страха и неопределенности.
Сейчас, когда новости бьют наотмашь, а ночные тревоги рвут нервы на части, лесная тишина в двадцати минутах от центра – это наша линия внутренней обороны.
Тот Бог, к Которому молятся в холодных китаевских пещерах, – это Тот же самый Бог, Который стоит рядом с нами на холодной лестничной клетке во время очередного ракетного обстрела. Просто там, глубоко под землей, вдали от автомобильных гудков и светящихся экранов, нам становится чуточку легче расслышать Его ответ.
