«Андрей Враль»: как императрица замуровала митрополита-обличителя
Один архиерей в рваном тулупе довел великую империю до такого ужаса, что та стерла его имя.
В феврале 1772 года к двери каземата в Ревельской крепости подошел священник. Дверь была заложена кирпичом – оставалось только узкое окошко для хлеба и воды. По специальному разрешению императрицы кладку разобрали. Священник шагнул внутрь – и выбежал с криком. Охрана бросилась следом за ним. Он говорил, что видел в камере архипастыря в полном облачении.
Узник умирал. Звали его «Андрей Враль» – так велел записать именной указ Екатерины II. Кто он на самом деле, священник не имел права спрашивать: с него взяли подписку молчать «не только в разговорах, ниже догадками или минами какими». Тайну предписывалось унести в могилу. Государство хоронило его еще при жизни.
Почему монастырские земли понравились гвардии больше, чем монахам
Начнем с документа, потому что за каждым политическим процессом стоит документ, а за каждым документом стоят деньги.
26 февраля 1764 года Екатерина II подписала Манифест о секуляризации монастырских земель. В казну перешло 8,5 миллиона десятин земли и около 910 тысяч крепостных душ мужского пола. Монастырей в России стало меньше больше чем вдвое: было 954 – осталось 387, упразднили 567 обителей. Остаток епископата пересадили на государственное жалованье – скромное, как у провинциального чиновника среднего разряда.
Манифест был оформлен в лучших традициях казенного лицемерия. Изъять церковные земли следовало затем, «дабы духовный чин не был отягощен мирскими попечениями».
Ограбить Церковь – ради ее же блага. Такая риторика с тех пор почти не изменилась.
Екатерина взошла на трон через переворот, и гвардия ждала вознаграждения. Армия шла воевать – ее нужно было чем-то снаряжать. Казна зияла дырами. Деньги нашлись в монастырях – как это происходит в подобных случаях всегда. Вся синодальная иерархия это понимала. И молчала. Все, кроме одного – митрополита Ростовского священномученика Арсения (Мацеевича), уроженца Владимира-Волынского, воспитанника Киевской духовной академии, последнего архиерея, который еще помнил прописную истину: Синод – это не министерство.
Анафема как юридический документ: оружие, которое нельзя конфисковать
9 февраля 1763 года, в Неделю Торжества Православия, священномученик Арсений совершил в Ростове «Чин отлучения» с собственными прибавками – против «насильствующих и обидящих святыя Божия церкви и монастыри, принимающих данныя тем от древних Боголюбцев имения». Затем он подал в Синод два доношения, где канонически доказывал: монарх, посягающий на имущество алтаря, из защитника веры превращается в ее гонителя.
Это был точный удар. Владыка Арсений бил Империю ее же оружием – каноническим правом и богослужебным уставом. Он не поднимал бунт и не обращался к народу с площадей.
Он служил Литургию и подавал официальные бумаги: опровергнуть его доводы было невозможно, арестовать – скандально.
Синод доложил императрице: митрополит Арсений является «оскорбителем Ея Величества». Екатерина дала ему и более личную характеристику – «лицемер, пронырливый и властолюбивый бешеный враль». Слово «враль» она впишет в официальный документ еще раз – четыре года спустя. Уже в качестве имени осужденного.
Братья во Христе, которые выбрали казенный паек
14 апреля 1763 года священномученика Арсения доставили на суд Синода. Здесь необходимо остановиться, потому что именно здесь начинвется главное преступление всей этой истории.
Судили его не светские чиновники. Судили свои. Митрополит Новгородский Димитрий (Сеченов), митрополит Московский Тимофей (Щербацкий), архиепископ Санкт-Петербургский Гавриил (Кременецкий) – весь цвет русской иерархии – единогласно приговорили извергнуть подсудимого из сана, расстричь и предать суду светскому. Церковный суд сработал послушной гильотиной в чужих руках.
На самом допросе в присутствии императрицы митрополит Арсений держался мужественно.
Он говорил жестко, без малейшей просьбы о пощаде, обличая Екатерину в присвоении церковной власти, – до тех пор, пока та буквально не зажала уши, а охрана не бросилась закрывать ему рот.
Своему главному обвинителю – митрополиту Димитрию (Сеченову) – архиерей сказал прямо: «Язык твой для меня был острее меча – им задохнешься и умрешь». Предсказание, по свидетельствам современников, сбылось.
Священномученика лишили сана и сослали в Николо-Корельский монастырь на берег Белого моря – в тесную келью под алтарными сводами, с ежедневными работами и конвоем из четырех солдат. Монастырская братия, впрочем, почитала его как страдальца и брала у архипастыря благословение.
Некий мужик Андрей Враль: как стереть человека из истории
В 1767 году два монаха составили донос: бывший митрополит сравнивает нынешнее правление с гонениями Юлиана Отступника, сомневается в законных правах Екатерины на престол. Этого оказалось достаточно.
20 декабря 1767 года вышел высочайший указ: расстричь, переодеть в мужицкое платье, переименовать в «некоего мужика Андрея Враля» и сослать в Ревельскую крепость на вечное заключение. Через девять дней в Архангельской губернской канцелярии над семидесятилетним стариком совершили чин расстрижения. Еще через двенадцать дней, проделав по зимнему тракту две тысячи верст в закрытой кибитке, он оказался в каземате башни Гросштанпорт – клетушке два на три метра.
Охране предписали: с узником не разговаривать. При попытке заговорить – вставлять кляп. Чернила и бумага – запрещены. Потом дверь заложили кирпичом.
Назовем вещи своими именами: просвещеннейшая государыня, переписчица Вольтера и Дидро, сочинительница наказов о правах человека, велела человеку перестать существовать. Сначала – без имени. Потом – вовсе.
В письме к новому коменданту крепости она писала с нескрываемым раздражением: «У вас в крепкой клетке есть важная птичка, береги, чтобы не улетела... Народ его очень почитает исстари и привык его считать святым, а он больше ничего, как превеликий плут и лицемер».
Последнюю зиму 1771–1772 годов он провел в нетопленом каземате. Современники свидетельствовали: ему под конец отказывали не только в одежде, но и в пище. Единственное, что осталось после него в камере, – надпись, выцарапанная на стене: «Благо мне яко смирил мя еси».
Когда в феврале 1772 года кладку наконец разобрали и священника впустили к умирающему, тот выбежал с криком – говорил, что видел в камере архипастыря в полном облачении. Придя в себя, вернулся, исповедовал, причастил. Тайну унес с собой – как и было велено.
Историк Антон Карташев впоследствии писал, что дело священномученика Арсения стало точкой невозврата: после него Церковь на полтора столетия превратилась в безмолвное «Ведомство православного исповедания».
Государство уничтожило одного архиерея в каземате – потому что он в одиночку разрушал иллюзию о том, что монарх властен над алтарем.
В 1918 году Поместный Собор признал лишение его сана незаконным. В 2000 году священномученик Арсений (Мацеевич) был прославлен в лике святых.
Дело закрыто. Хотя все, что в нем было, остается актуальным в любую эпоху, когда государство снова начинает объяснять Церкви, чем ей следует владеть, – и о чем следует молчать.
