Бронзовый голос: как пасхальный звон возвратился в лавры
Когда Церковь хотели сделать немой, с колоколен сбрасывали колокола. Но звук вернулся – теперь он летит над полями и реками, напоминая, что мы больше не одни.
Когда в тридцатые годы прошлого века власти решили, что Церковь должна стать невидимой, они начали со звука. Храм, который молчит, проще объявить пустым.
Большой колокол невозможно просто вынести через двери. Его отливали прямо здесь, у подножия башни, в глубокой яме, обложенной кирпичом. Он был слишком шире любого прохода. Поэтому его не снимали бережно – его просто сбрасывали. Тот удар люди чувствовали подошвами, даже стоя далеко у ворот. Осколки разлетались острыми брызгами, и в официальных отчетах это называли «сбором лома для нужд индустрии». Но в памяти осталось другое – ощущение того, как у города отнимают голос.
Колокольный звон – это единственная часть службы, выходящая за стены храма.
Чтобы услышать хор, нужно зайти внутрь, снять шапку, занять свое место. Звон находит человека сам. В поле, на заводской окраине, в запертой комнате. Он достает тебя там, где ты есть. Наверное, поэтому его так боялись. Сначала Церковь лишали языка, превращая ее в частное, закрытое в четырех стенах дело, а уже потом вешали замок на врата.
Высота и охват
Зодчие великих украинских лавр были гениальными мастерами пространства. Они не просто строили высокие башни – они ловили ветер и воду, чтобы звук жил как можно дольше.
Великая лаврская колокольня в Киеве воздвигнута почти на сто метров. Это самая высокая точка правого берега. В восемнадцатом веке, когда над Днепром еще не висел смог и шум моторов, ее голос в ясную погоду долетал до самых дальних сел левобережья. Звук не просто рассеивался, он катился над речной гладью, которая работала как огромный резонатор.
В Почаеве колокольня стоит над бескрайней волынской равниной. Там нет гор или густых лесов, звук идет по горизонту легко, не встречая сопротивления. А в Святогорье, над Северским Донцом, колокольни буквально вросли в меловой утес. Белый камень отражает звук, а река внизу подхватывает его и несет дальше, в самые тихие хутора.
1.jpeg)
Это не было погоней церковников за рекордами. Колокольни строили на вершинах, чтобы звук мог обнять как можно больше земли. «По всей земле прошел голос их, и до пределов вселенной слова их» (Рим. 10:18) – для архитекторов прошлого эти слова стали чертежной задачей. Голос Церкви должен был донестись до каждого, кто чувствовал себя брошенным.
Дерево и металл
В пасхальном ритме есть и тишина. С вечера Великого Четверга, когда в чтении Евангелий вспоминают арест Христа в саду, бронза замолкает. Наступает время, когда металл не имеет права звучать.
В монастырском уставе в эти дни прописано использование деревянного клепала. Это длинная доска, по которой бьют деревянным молотком. Звук его сухой, короткий, почти корявый. В нем нет пения, нет полета. Он напоминает стук топора или удары молотка по гвоздям. Это звук беды, звук мира, который лишился своего небесного резонанса. И эта тишина копится, становится тяжелой и осязаемой до самой пасхальной ночи.
А потом происходит разрыв. Без предупреждения и без постепенного нарастания – во все колокола сразу. Трезвон, полифония, радостный хаос бронзовых голосов. Это ощущается как внезапный вдох после долгой задержки дыхания. «Все дышащее да хвалит Господа!» (Пс. 150:6) – последний псалом звучит как долгожданное разрешение: теперь можно дышать и петь во весь голос.
В Светлую седмицу – первую неделю после Пасхи – в лаврах и монастырях колокольни открыты. Любой прохожий может подняться по крутым ступеням, взяться за холодную веревку и ударить в металл. Это единственные семь дней в году, когда Церковь отдает свой голос в руки каждого. Если мы попробуем позвонить в колокола, мы ощутим, как тяжелая бронза отзывается в наших ладонях. Теперь голос Церкви стал и нашим голосом тоже.
Анатомия возвращения
У колокола ведь человеческая анатомия, так говорят мастера. У него есть «уши» для крепления, есть «тулово» и «юбка». И есть язык. Когда в старые времена власти хотели наказать колокол за набатный звон в ненужный час, ему «вырывали язык» – извлекали ударник. И колокол оставался висеть немой бронзовой фигурой. По сути он становился калекой.
Люди, которые давали эти названия, знали: колокол – это посредник. Его можно заставить замолчать, можно переплавить в детали для тракторов или пушки, можно закопать в землю. Но голос всегда возвращается.
Над Печерскими холмами, над волынскими далями и меловыми скалами Донбасса снова гудит металл. Те колокола, что когда–то разбивали о камни, вернулись в свои гнезда, отлитые заново.
Человек, который слышит этот звон за несколько километров, даже не видя куполов, получает очень простое сообщение. Он понимает, что он не один. Что там, за горизонтом, кто–то из верующих стоит и празднует жизнь. Это особая вибрация, которая проходит сквозь воздух и время.
Звон всегда был неудобен для тех, кто хотел разогнать людей по углам. Он собирает нас – уставших, сомневающихся, растерянных. Он напоминает, что мы принадлежим к чему–то большему, чем наш страх или наша повседневная суета. От этого звука невозможно закрыться. Его нельзя проигнорировать. Он просто есть – как свет, как ветер, как сама радость того, что мы живы.
